Словно Земля сошла со своей исторической орбиты и вынырнула за пределы солнечного тепла, — ночь становилась всё холоднее, а ветер всё злее, хотя рассвет был уже близко; падающий снег из хлопьев превращался в ледяные иглы. Бесконечные белые завесы придавали некогда простой равнине новую мистику: сквозь вздымающиеся слои глаз улавливал — или воображение дорисовывало — мир странности и угрозы, который мог в любую минуту явить себя во всей полноте ужаса.

Лыжная маска Тома Бакла, покрытая ледяной коркой, стала твёрдой, как гипсовая посмертная маска. По лицу расползался холод, хотя он ещё не вдавливал онемение в черты. Холлистер не выдал ему очков. Воздух вышибал слёзы, и, несмотря на соль, они смерзались на ресницах.

Полуслепой и беспрерывно моргая, он пробирался сквозь метель, ориентируясь лишь по компасу на приборной панели, и не мог идти быстро: при всей своей ровности равнина была достаточно коварной, чтобы расколотить несущуюся машину и оставить его посреди снега. Он вовсе не думал ни о карьере, ни о будущем — даже не о выживании, — а только о прошлом. Память подняла столько мгновений с любимыми мамой и папой. И была ещё женщина по имени Дженнифер, с которой он встречался и с которой расстался. Тогда она казалась слишком далёкой от киноиндустрии, чтобы подойти ему, молодому режиссёру на взлёте. Но теперь он понял то, чего раньше не видел: она была бы верной любовницей и надёжным другом; она помогла бы ему удержаться; с ней он нашёл бы в себе куда большую интеллектуальную и душевную глубину, чем когда-либо смог бы открыть в одиночку. Он осмелился надеяться на ещё один шанс.

Когда впереди по снежному морю поползли слева направо бледные переливы света — как косяк фонарных рыб, дрожащих сиянием в океанской глубине, — он так устал и так потерялся, что решил: у него галлюцинации. Буря на минуту утопила свет, но потом он появился снова — на этот раз чуть ярче, чем прежде.

До шоссе могло быть меньше мили. Медленно движущиеся, мерцающие на запад фары потока по ближним полосам подсказывали, что межштатная автомагистраль I-70 остаётся открытой, но движение разрешено только на сильно сниженной скорости.

Целый час и больше, несмотря на все усилия держаться бодро, Том позволял серому отчаянию окрашивать его мысли, и хотя он цеплялся за надежду, хватка слабела. Теперь дух его приподнялся — но не так быстро и не так высоко, чтобы он был уверен в спасении. То ли ведомый остаточной нитью уныния, то ли интуицией, он обернулся посмотреть назад — и увидел высоко поставленные прожекторы какой-то высокой машины, которая шла по целине, возможно в миле или двух, приближаясь с такой скоростью, что она казалась невозможной при такой погоде и по местности, занесённой глубоким снегом.