Под мостом Холлистер по-прежнему уверен, что он не один. Потеряв свой Tac Light, он располагает лишь логическими умозаключениями и воображением, чтобы исследовать осязаемую темноту и понять, что может делить её с ним.

Логика заводит его недалеко. Возможность волка он уже исключил. Единственный другой человек, который мог бы оказаться на улице в такую жуткую погоду, — Бакл, а Бакл сейчас уносится на снегоходе.

Холлистер не слишком-то упражнял воображение за эти годы. Романы, которые приводили в восторг его отца, кажутся ему пустой тратой времени. Кино он считает легкомысленным, театр — занудным. Большинство музыки, по его мнению, пытается вдохновлять идиотскими аккордами и пресными мелодиями. Единственное искусство, которое ему нравится, — это искусство художников, которые яростно набрасываются на зрителя жёсткими истинами жизни: Поллок, Раушенберг, Жоан Миро, восхитительный Марсель Дюшан, Эдвард Мунк, — те, кто прославляет истину нигилизма и знает, что есть лишь один разумный ответ пустоте, над которой проходит жизнь: власть, власть, грубая власть, осуществляемая в собственных интересах, без ограничений и без милосердия.

Поскольку он никогда не потворствует фантазиям, он не может воображать какое-то ещё присутствие, нависающее рядом. Невозможно. Он не ребёнок, которому мерещатся буки под кроватью. Это осознание угрозы исходит из его исключительного инстинкта выживания, который, как он верит, равен инстинкту любого хищного зверя на земле и намного превосходит инстинкт других людей. Угроза реальна. Близка. Ирония, однако, в том, что, поскольку его способности к воображению атрофировались, он не в силах представить, какая опасность может быть рядом в этой слепящей темноте.

Он сидит, прижавшись спиной к южной опоре моста, так что голова у него всего в нескольких дюймах ниже настила; пистолет он держит обеими руками, глядя туда, где должна быть река, но её не видно, и прислушивается к звукам преследователя, которого нельзя услышать поверх ветра.

Что-то пошло не так с группой охраны. Они уже должны были быть здесь. На снегоходе они не поедут — в шторм такой силы это заняло бы слишком много времени. Они едут на двух «Сно-Кэтах», больших четырёхместных машинах на стальных гусеницах. Ни количество снега, ни даже крутые ледяные склоны не способны одолеть Tucker Terra Sno-Cat. Один «Сно-Кэт» должен был быстро сесть на хвост Тому Баклу, а другой — уже быть здесь, ярко освещённый, с тремя рэйшоу, чтобы помочь Холлистеру перебраться в тёплую кабину.

«Сно-Кэта» здесь нет.

Он не в состоянии представить, что случилось. Рэйшоу так же надёжны, как «Сно-Кэты». Рэйшоу делают то, на что запрограммированы, терпят боль, которая вывела бы из строя обычного человека, преодолевают любое препятствие, потому что они — мясные машины, без страха, без сомнений, без заботы о собственной жизни.

Самый странный аромат пробивается сквозь ткань его лыжной маски: лимонный запах, но не совсем с лимонной цедрой… скорее — вербена. В этом месте и в это время такой запах невозможен. И всё же он держится пять секунд, десять, прежде чем исчезнуть, уступив место запаху влажной шерсти лыжной маски и рыбному зловонию изо рта Холлистера.

Песня бури изменилась: теперь это тренодия, плач, причитание, скорбно раздающееся в ночи, будто Природа оплакивает какую-то утрату. А потом до Холлистера сквозь основу и уток ткущего ветра доходит шёпот — такой тихий, такой интимный: «Хозяин… хозяин…»

Голос настолько слаб, что не может быть настоящим — не тогда, когда на нём плотно затянутый капюшон, который глушит даже бурю. Он не признаёт этот шёпот. Он отстраняется от него, и в самом деле — он исчезает.

Но затем возвращается: «Хозяин… хозяин… хозяин…»

Когда он расстёгивает капюшон и стягивает его с головы, скорбный ветер звучит громче, но не заглушает шёпот. Как бы ни был слаб голос, Холлистер всё же узнаёт его — и снова улавливает след запаха вербены, который она часто носила.

Он велел Маи-Маи называть его «хозяином» лишь тогда, когда она приходила к нему в спальню, чтобы сделать всё, что могло бы ему понравиться. Почтительность и полная покорность во время секса всегда приводили Холлистера в восторг.

Этот шёпот и эта вербена не могут быть реальными. Она мертва.

Но верно и то, что это не может быть его разгулявшееся воображение. Он не позволяет себе слабость фантазий, а такие «посещения» — худший вид воображения, суеверие.

Следовательно, у него галлюцинации. Отлично. Он вернулся в сферу логики.

Есть медицинские состояния, при которых галлюцинации могут быть симптомом, включая болезнь Паркинсона, но Холлистер совершенно здоров. Он — образцовый физический экземпляр. Почти олимпиец. Галлюцинации могли бы быть и побочным эффектом лекарства, но он не принимает никаких лекарств. Они могут быть и результатом злоупотребления веществами, но он не употребляет наркотики. Наркотики ему не нужны. Его единственный наркотик — власть. Логика приводит к одному неизбежному выводу: кто-то подмешал галлюциногенное вещество в то, что он ел или пил.

Все на ранчо Кристал-Крик — либо обращённые, либо с полностью «выскобленным» мозгом рэйшоу. Никто из них не способен на такое предательство против верховного хозяина аркадийской революции.

Логика не оставляет ему другого пути, кроме осознания того, что единственный подозреваемый — лживый кинорежиссёр Томас Бакл. Бакл начал свою контрреволюцию не тогда, когда захватил снегоход, а намного раньше — в какой-то момент до ужина или во время ужина, когда каким-то хитрым приёмом он должен был отравить еду или питьё Холлистера.

Это его не шокирует. Почти всю жизнь он понимал, что никому нельзя доверять. Когда тебе всего десять лет, а твоя мать эгоистично предпринимает шаги, чтобы закончить брак, несмотря на то что это может уменьшить твоё наследство с суммы больше миллиарда до, возможно, нескольких миллионов; когда она перевезла бы тебя из раскинувшегося первоклассного поместья со штатом из двадцати восьми человек в жалкий дом-«мак-особняк» и максимум с двумя горничными и полу-дворецким; родная мать, — тогда человечество нужно воспринимать не как клан, к которому ты принадлежишь, а как гнездо кишащих гадюк, не способных на верность даже своему виду. Томас Бакл оказался особенно злобной змеёй: он приехал из Калифорнии с убеждённостью, что Холлистер профинансирует его жалкие фильмы миллионами долларов, — и всё же он пичкает своего благодетеля галлюциногеном.

Гнев Холлистера из-за этого предательства и из-за навязанной ему беспомощности растёт, пока не становится столь же яростным, как любая ярость, которую он когда-либо знал. Это хуже того, что он чувствовал к матери, когда она подняла вопрос о разводе. Более того — это так же плохо, как ещё более сильная ярость, которую он испытывал годом раньше, когда на горизонте замаячил развод: тогда она родила брата Холлистера, Дидерика Деодатуса Холлистера.

Ещё до того как Мать задумала сократить наследство своего первого сына, бросив его отца, она замышляла вдвое урезать его будущие перспективы, приведя в мир ещё одного ребёнка. С этой первой угрозой его богатству было справиться проще, чем со второй: уединённая минута с двухмесячным младенцем в три часа ночи, мягкое прижатие подушки к его лицу. Спустя некоторое время ночная няня обнаружила Дидерика без признаков жизни — трагический случай синдрома внезапной детской смерти, который уносит меньше чем двух младенцев на тысячу.

Как ни был Холлистер в ярости в ту ночь, когда он вошёл в детскую, сейчас он в ещё большей ярости. Как Дидерик, Том Бакл заслужил смерть.

Снова он переживает обонятельную галлюцинацию запаха вербены, а затем — голос Маи-Маи, будто её губы всего в нескольких дюймах от его правого уха: «Хозяин… хозяин… хозяин…»

Где, чёрт подери, этот «Сно-Кэт»?