Уэйнрайт Уорвик Холлистер под мостом, сжавшись в ярости, — гордость растоптана, внутри кипит негодование. Человек с тысячей победных улыбок сейчас не способен вызвать к жизни ни одной. Он создан не для такого унижения; не для того, чтобы его перехитрил сын простого портного и швеи, какой-то безвестный водитель «Хонды», который носит готовые костюмы и снял всего два малобюджетных фильма с наивными темами и пресными ценностями. Бакл заслужил участь хуже смерти, которой награждают тех, кого внесли в список Гамлета. Теперь его ждёт вот что: инъекция механизма управления нанопаутиной — и превращение в обращённого; а потом — ампутация яиц без всякой анестезии, так что он станет евнухом дважды. Холлистер проведёт операцию сам.

Как человек, который с детства страдал, чтобы добиться нынешнего положения в жизни, Холлистер считает, что заслужил право учить других истине: ничто стоящее не даётся без боли.

Когда ему было всего десять, его мать замыслила развестись с отцом Холлистера, Оренталом, и забрать сына с собой. Не желая отдавать наследника, вылепленного по его образу и подобию, — не по её, — старик нанял батальон адвокатов и частных детективов, чтобы отстаивать свои родительские права. И всё же оставался невыносимый риск, что Мать в конце концов одержит верх. Невыносимый — потому что, пусть после развода она и стала бы богатой женщиной, ей досталась бы лишь крошечная доля огромного состояния Орентала, который уже тогда был миллиардером.

Юный Уэйнрайт украл у матери пачку сигарет, а из кабинета отца — газовую зажигалку. Несколько дней у себя в комнате, зажав зубами резиновый мячик, чтобы заглушить всхлипы, он украшал предплечья ожогами от сигарет, обрабатывал их «Бактином» и «Неоспорином», чтобы не было инфекции, и носил рубашки с длинным рукавом, скрывая повреждения. Когда его руки стали свидетельством чудовищного насилия, он начал прикладывать горящие сигареты к нежному, ещё допубертатному паху.

В то время в поместье отца, в Коннектикуте, служило двадцать восемь человек. Старшая экономка, миссис Рипли, вдова, была в некотором роде садисткой — хотя Уэйнрайт тогда ещё не знал такого слова. Зато он знал другое: миссис Рипли получала слишком большое удовольствие, заживо варя на ужин лобстеров и свирепо ухмыляясь в огромный котёл, пока те бились в конвульсиях; что она не давала спуску случайной одичавшей кошке, забредавшей на территорию; что она изводила младших девушек из прислуги до слёз; и что, когда она щипала его якобы ласково, щипала слишком сильно и слишком долго — и глаза у неё при этом делались колдовски-жуткими.

Даже в десять Уэйнрайт Холлистер умел читать истинную сущность людей, и потому подошёл к миссис Рипли почти без страха: она не откажется вступить с ним в заговор, чтобы погубить его мать, и не выдаст никому его измену. Ему нужно было, чтобы она стегала его по спине кожаным ремнём так, чтобы остались шрамы, обрабатывала раны, предотвращая заражение, и доставала для него обезболивающее, которое позволит вынести такое испытание. В обмен — после того как она подтвердит его показания против матери — он будет превозносить её перед отцом, называть своим ангелом-хранителем и давить на старика, добиваясь для неё щедрой награды. Более того, он пообещал заплатить ей сто тысяч долларов из первого — и самого маленького — транша наследства, который получит в восемнадцать.

Поверила ли миссис Рипли, что ему можно доверять и что он действительно заплатит через восемь лет, или нет, — многочисленные ожоги на его руках и в паху были доказательством и стойкости, и решимости. Он добился её согласия. Уже тогда он подозревал, что награда от отца и обещанные сто тысяч почти десятилетие спустя для неё менее важны, чем возможность стегать его кожаным ремнём и уничтожить репутацию его матери — если не саму её жизнь.

Управляющий поместьем, старшая экономка и дворецкий — вместе с женой, которая служила личной помощницей Матери, — жили в трёх отдельных домиках, каждый — с очаровательным садом на заднем дворе усадьбы. В личных покоях миссис Рипли она высекла юного Уэйнрайта с несколько большим рвением, чем он ожидал, зато оказалась прилежной сиделкой — особенно когда при обработке ран приходилось накладывать жгучую мазь.

Когда раны покрылись коркой и последние струпья осыпались, когда сигаретные ожоги успели «состариться» так, что говорили не только о недавнем насилии, но и о долгой истории издевательств, сложный бракоразводный процесс дошёл до зала суда. Обвинения Матери в серийных изменах были парированы сфабрикованными, но весьма ловко документированными обвинениями в её хищническом присвоении средств с семейных счетов.

Тогда миссис Рипли подошла к Оренталу и сказала, что юный Уэйнрайт давно её обожает и зовёт тётушкой Эдной; что между ними особая связь — у неё и у этого дорогого ребёнка; что он приходит к ней со всеми своими надеждами, мечтами и страхами. Впервые Отец слышал о такой «обожаемости», но он слушал с интересом, пока миссис Рипли рассказывала ему о страхе мальчика быть вновь переданным под опеку матери. Она сказала, что перед рассветом он пришёл к ней в домик и открыл страшную тайну, которую до сих пор скрывал от неё, от всех: узнав об изменах Орентала двумя годами ранее, Мать наказывала ребёнка за грехи отца и так запугала его, что он не смел рассказать никому — до сих пор.

После того как врач Отца осмотрел Уэйнрайта и сфотографировал шрамы, мальчика опросил судья в кабинете — без посторонних, кроме главных адвокатов отца и матери. Уэйнрайт днями репетировал свои показания, часами сидел в комнате, проговаривая реплики с разной степенью напряжения и разной интонацией. Перед судьёй он не переигрывал. Он тихо говорил о страхе перед матерью — и одновременно, трогательно, — о любви к ней, о том, что не понимает, почему она его не любит. Он не был зол — лишь осиротевший, растерянный и задавленный пережитым. Когда он плакал, то плакал тихо, сидя с опущенной головой и ссутулив плечи, держа руки в карманах брюк. Спрятанной булавкой он проколол подкладку кармана и жестоко вонзил её себе в бедро. Ранка была слишком мала и дала слишком мало крови, чтобы проступить на чёрных брюках, но боли хватило, чтобы обеспечить слёзы — не только его собственные, но и слёзы женщины, которая была адвокатом его матери.

Неправдой было, что он любил мать; неправдой было и то, что он её боялся. Он боялся лишь жизни с ней — в стеснённых обстоятельствах; боялся сменить особняк площадью пятьдесят две тысячи квадратных футов на усадьбе в двадцать акров на дом, возможно, в треть от этого размера на жалком одном акре. Отец останется миллиардером, а Мать будет стоить, возможно, лишь пятьдесят миллионов — а это плохо сулило будущему мальчика, если Отец, ожесточённый потерей опеки, сократит окончательное наследство Уэйнрайта. Хотя ему было всего десять, он по-взрослому понимал финансы и по-сибаритски ценил удовольствия и возможности большого богатства.

Сдав опеку без борьбы, Мать получила более щедрое соглашение, чем имела право ожидать. Отец удвоил жалованье миссис Рипли, а Уэйнрайт звал её тётушкой Эдной до конца её дней. Он выплатил ей обещанные сто тысяч долларов из первого транша наследства, и в шестьдесят один она умерла во сне, в своём отдельном домике, окружённом очаровательным садом. Смерть наступила от естественных причин — не от руки Уэйнрайта. На её похоронах он плакал, не прибегая к булавке в кармане: за годы он научился «включать» любое чувство, как открывают кран.

Теперь, под мостом, негодование и ярость, державшие его в своей хватке, слегка отступают лишь потому, что тревога требует себе место в его голове и в его сердце. Рэйшоу, кажется, спасают его дольше, чем следовало бы. Он одёргивает себя: не надо терять терпение. Погода ужасная. Охрана не может добраться до него так быстро, как в солнечный день. Вшитый в штормовой костюм GPS на батарейках — страховка от беды. Спасение неизбежно.

Под мостом есть защита от визжащего ветра, но темно там, как на обратной стороне Луны. Он держит ладонь в нескольких дюймах от лица — и не способен её увидеть.

Никакая темнота никогда не пугала Холлистера. Он не страдает никтофобией. Он не слаб, как его отец. Человек, который в десять лет однажды прижёг себе сигаретой пенис, — не из тех, кто чего-то боится.

То дрожание тревоги, что его беспокоит, скорее следовало бы назвать сомнением: ощущением, что он ошибся, неверно рассчитал.

Потерять снегоход из-за Бакла — его первая ошибка за срок, который он и вспомнить не может. Вряд ли он совершит ещё одну в ближайшее время. Он не из тех, кто ошибается регулярно.

И впрямь: то, что он сейчас чувствует, — уже не тревога и не сомнение, а смутное подозрение, природу которого он поначалу не может объяснить. Постепенно он понимает: интуиция говорит ему, что под мостом он не один, что он делит эту темноту с… С чем?

После десятилетий отсутствия в эту часть равнин вернулись настоящие волки. Однако даже в такую скверную погоду маловероятно, что волк станет прятаться под сооружением, пропитанным запахом людей, которые построили его и часто им пользуются, — вместо дикого логова.

И всё же червячок дурного предчувствия шевелится у него в голове, и он не может от него избавиться. Чтобы унять беспокойство, достаточно лишь осмотреть пространство лучом своего Tac Light — и тут он понимает, что потерял его.