Тройные, от пола до потолка, окна кабинета Холлистера обрамляют поднимающуюся к западу равнину, предгорья и дальние Скалистые горы, которые давным-давно родились из земли в катаклизме и теперь чернеют величавыми громадами на фоне хмурого неба. Вид под стать человеку, стоящему у этой стены стекла. Слово «катаклизм» — синоним бедствия или потрясения, но также и революции, а он — вождь величайшей революции в истории. Величайшей и последней. Конец истории близок; после него его видение умиротворённого мира будет длиться вечно.

Между тем существуют будничные дела, обязательства, которые надо исполнить. Например, есть человек, которого нужно убить.

Через несколько часов, когда на эти высокие равнины к востоку от Денвера обрушится позднесезонная буря, начнётся охота, и один из двух мужчин погибнет от руки другого — факт, который Уэйнрайт Уорвик Холлистер не находит ни волнующим, ни пугающим. Для Холлистера крайне важно избегать слабостей характера, свойственных его отцу, Оренфалу Холлистеру, он всегда держит себя более грозно и ответственно, чем держался старик. Среди прочего это означает: когда кого-то требуется устранить, не всегда можно поручать убийство наёмнику. Если мужчина слишком брезглив, чтобы время от времени пачкать руки кровью, или если ему недостаёт смелости подвергнуть себя физическому риску, он не вправе называться вожаком в этом волчьем мире — да и волком он не является; он всего лишь овца в волчьей шкуре.

Охота пройдёт здесь, на ранчо Кристал-Крик, владении Холлистера на двенадцать тысяч акров — мире самом по себе, с сосновыми лесами и волнистыми лугами. Преследование не будет честным, потому что Холлистер не верит в честность, которой нет нигде — ни в природе, ни в человеческом обществе. Честность — иллюзия слабых и невежественных; это лживое обещание тех, кто манипулирует массами ради выгоды.

Однако у добычи будет шанс выжить. Очень маленький, но шанс. Хотя отец Холлистера, Оренфал, был человеком сильным не только финансово, но и физически, сердце у него было трусливое. Реши он когда-нибудь, что не может перекладывать на других всю жестокость, необходимую для продвижения его дел; пойми он нравственную необходимость того, что каждый князь должен быть и воином, — он не дал бы добыче никакого шанса. Охота превратилась бы в пустой ритуал с единственным возможным исходом: триумф Оренфала и смерть его жертвы.

Теперь система безопасности, которая всегда знает, где находится Холлистер в этом особняке площадью сорок шесть тысяч квадратных футов, произносит мягким женским голосом: «Томас Бакл прибыл в библиотеку».

Томас Бакл — гость из Лос-Анджелеса. Единственный пассажир на «Галфстриме V» Холлистера, он приземлился двумя часами ранее, в одиннадцать утра, на шеститысячефутовой взлётно-посадочной полосе Кристал-Крика, был доставлен на «Роллс-Ройсе Фантом» на расстояние 1,6 мили от ангара до главного дома и устроен в гостевом люксе на первом этаже.

Скорее всего, к рассвету он будет мёртв.

Дом — гладкий ультрасовременный шедевр из местного камня, стекла и нержавеющей стали, с полами из известняка, на которых орнаментированные старинные персидские ковры лежат, как тёплые пышные острова в холодном бледном море.

В библиотеке двадцать пять тысяч томов — их Холлистер унаследовал от отца. Старик всю жизнь читал романы. Но сыну художественная литература ни к чему. Уэйнрайт Уорвик Холлистер — реалист от эпидермиса до костного мозга. Оренфал также прочёл множество философских трудов, вечно ища смысл жизни. Но сыну философия ни к чему, потому что он уже знает два слова, придающие жизни смысл: деньги и власть. Только деньги и власть способны защитить от хаоса этого мира и обеспечить жизнь в удовольствиях. Тех людей, которых он не может купить, Холлистер может уничтожить. Люди — инструменты, если только они не отказываются быть использованными; тогда они становятся всего лишь помехами, которые нужно сломать и быстро смести в сторону — или устранить окончательно.

Не нуждаясь в отцовских книгах, он подумывал подарить собрание благотворительной организации или университету, но вместо этого перевёз его сюда — как напоминание о роковой слабости старика.

Сейчас, в час дня, когда Холлистер входит в библиотеку, Томас Бакл отворачивается от полок и говорит:

— Какая великолепная коллекция. Первые издания всего — от Рэя Брэдбери до Тома Вулфа. Хэммет и Хемингуэй. Старк и Стейнбек. Такой эклектичный вкус.

Баклу двадцать шесть; он достаточно хорош собой, чтобы быть актёром, хотя мечтает о карьере прославленного кинорежиссёра. Он уже снял два малобюджетных фильма, которые некоторые критики приветствовали, но кассовый успех от него ускользал. Он на переломе: амбициозный молодой человек несомненного дарования, чья философия и видение расходятся с общепринятой мудростью, ныне господствующей в Голливуде, и он начал понимать, что это будет ограничивать его возможности.

Он приехал сюда после личного телефонного звонка от Уэйнрайта Холлистера, который выразил восхищение работой молодого режиссёра и желание обсудить деловое предложение, связанное с кинопроизводством. Это ложь. Однако если люди — инструменты, то ложь — всего лишь разные способы хватки, которые приходится применять, чтобы заставить их делать то, что нужно.

По прибытии режиссёра Холлистер коротко поприветствовал его; теперь в формальностях знакомства нет нужды. Ему достаточно улыбки, когда он говорит:

— Может быть, вы хотели бы выбрать один из этих романов, которые ещё не экранизировали, и сделать его нашим первым совместным проектом?

Хотя он наименее сентиментальный из людей и хотя он не способен на более нежные чувства, Уэйнрайт Холлистер наделён широким, почти сверхъестественно приятным лицом, которое способно на улыбку с таким множеством очаровательных оттенков, как улыбка любой куртизанки в истории; и этой улыбкой он умеет околдовывать и женщин, и мужчин. Они видят сострадание, тогда как на самом деле он смотрит на них с ледяным презрением; видят милость, когда им следовало бы видеть жестокость; видят смирение, когда он относится к ним снисходительно. Его повсеместно считают чрезвычайно любезным человеком с редким даром дружбы, хотя в глубине души он считает всех незнакомцами — слишком непостижимыми, чтобы когда-нибудь стать друзьями. Он пользуется своей гибкой, блистательной улыбкой так, будто это сеялка фермера: в каждого, с кем встречается, он засевает зёрна обмана.

Доставленный в Колорадо с размахом и окружённый отношением как к блудному сыну, Томас Бакл воспринимает предложение всерьёз — выбрать любую книгу в этой библиотеке и перенести её на экран. Он с изумлением оглядывает полки с материалом.

— О, ну я бы не хотел делать такой выбор легкомысленно, сэр. Мне бы хотелось лучше понять, что тут есть.

— У вас будет достаточно времени, чтобы потом основательно изучить собрание, — лжёт Холлистер. — А сейчас давайте пообедаем. И, пожалуйста, без «сэра». Меня не посвящали в рыцари. Просто зовите меня Уэйн. «Уэйнрайт» — тяжеловато для языка, а «Уорвик» звучит как имя злодея из какого-нибудь фильма про супергероев.

Томас Бакл — честный молодой человек. Его отец — портной, штатный работник химчистки, а мать шьёт в универмаге. Хотя родители из последних сил старались помочь с оплатой его обучения в киношколе, Томас оплатил большую часть сам: с первого курса старшей школы он подрабатывал. В двух своих фильмах он сократил гонорары за сценарий и режиссуру, чтобы увеличить бюджет на актёров и постановку сцен. Он слишком наивен, чтобы понять: его партнёр-продюсер на этих проектах ловко откачал часть денег студии — что Холлистер выяснил из исчерпывающего расследования, которое заказал по делам Бакла. Как ребёнок честных людей, как искренний художник и стремящийся вперёд в истинно американской традиции, молодой человек полон надежды и решимости, но серьёзно обделён уличной хваткой; ему многому предстоит научиться — и времени на это уже не осталось.

Переходя из библиотеки в столовую, Том Бакл не может сдержаться и комментирует величие дома и высокую родословную картин на стенах — Джексон Поллок, Джаспер Джонс, Роберт Раушенберг, Энди Уорхол, Дэмиен Хёрст… Он бедный мальчишка, зачарованный громадным богатством Холлистера, примерно так же, как ученик чародея мог бы быть пленён тайной своего наставника в первый день на службе.

В его манере нет зависти, нет признаков алчности. Скорее, как кинематографист, он одержим зрительным рядом. Драма дома привлекает его как место действия, и он раскручивает в голове какой-то личный сюжет. Возможно, он воображает биографический фильм о собственной жизни — и эту сцену как поворотный пункт между провалом и феноменальным успехом.

Холлистеру нравится отвечать на вопросы об архитектуре и искусстве, рассказывать байки о строительстве и приобретениях. И лишь когда он чувствует, что Том Бакл уже втянут в орбиту хозяина, — и лишь тогда, с точнейшим расчётом, — Холлистер обнимает молодого режиссёра за плечи, как заботливый дядюшка.

Эта фамильярность принимается без малейшего напряжения или удивления. Честные люди из честных семей в этом мире лжи обречены быть в невыгодном положении. Бедняга уже почти покойник.