Ясные небеса дня скрылись за одеялами туч, тяжёлых от неиспользованного дождя, — улеглись на ночь. На юго-востоке, где море облаков накатывает на последний квадрант неба, тонет луна.

Ла-Каньяда-Флинтридж, в предгорьях Сан-Габриела, к северу и востоку от Лос-Анджелеса, предлагает пригородную жизнь высокого класса: кварталы ухоженных домов на улицах, обсаженных деревьями. Странно лишь то, что асфальт здесь нуждается в основательном ремонте, а фонарные столбы не дают света на той улице, где Ашок Рангнекар живёт со своей женой Дорис.

Чарли Уэзервакс, миссионер истины случайной жестокости, едет пассажиром: машину ведёт Мустафа аль-Ямани, его заместитель в команде из четырёх человек. Поскольку они — ценные участники аркадийской революции, им выделили роскошный внедорожник: Mercedes-Benz G550 Squared с 4,0-литровым битурбо V8 мощностью 416 лошадиных сил — от нуля до шестидесяти миль в час за 5,8 секунды. Машина предоставлена за счёт Министерства внутренней безопасности — одной из тех структур, где у них есть действительные удостоверения.

Мустафа — честолюбивый тридцатидвухлетний мужчина, который намерен однажды жить в особняке на Лонг-Айленд-Саунд, в Ист-Эгге, и быть радушно принятым староденежным обществом как один из своих. Ради того, чтобы соответствовать мечте, он подал прошение в Министерство внутренней безопасности, чтобы ему разрешили через суд сменить имя на Том Бьюкенен, но разрешение не дали: ведомству сейчас не хватает сотрудников с арабскими именами, чтобы соблюсти свои мультикультурные квоты.

Чарли и Мустафа — не два сапога пара, и всё же они ладят. Высокобелковая низкоуглеводная диета Чарли, дополненная восемьюдесятью витаминными таблетками в день и регулярными порциями Clean Green, — спартанщина по сравнению с любовью Мустафы к богатейшей французской кухне и привычкой заказывать к ужину два десерта. Чарли — шесть футов три дюйма ростом и худощав, как волк; Мустафа — пять футов восемь и крепок, как питбуль. Мустафа охотится только за ледяными голубоглазыми блондинками, а Чарли уложит в постель любую симпатичную женщину, если ей нравится чуть-чуть боли и/или унижения в сексе — что он умеет обеспечить в предельно утончённой манере.

— Что это за отвратительный район? — с явной брезгливостью спрашивает Мустафа. Хотя английский — его второй язык, он усердно выбелил из своей речи всякий след акцента. — Они не убирают мёртвые деревья, а тот фонарь выглядит так, будто он упал ещё несколько месяцев назад.

Чарли говорит:

— Мы на самом дальнем северном краю долины, на самой границе Ла-Каньяды. Те, кто тут живёт, не ищут городской движухи.

— Да, но если этот Викрам взломал и вывел из системы миллионы долларов из девяти разных правительственных агентств, что он вообще делает в таком месте?

— Возможно, — сказал Чарли, — он думает, что это последнее место, где мы станем искать.

— При всех деньгах, которые он вытряс из системы, почему он выбирает жить с дядей и тётей?

— Может, потому что они ему нравятся.

— Должно быть, они невероятно занимательная парочка, раз он готов осесть в такой глуши.

Задолго готовясь к восхождению на социальные высоты Ист-Эгга, Мустафа носит с собой беспроводную бритву и освежает щетину каждые три-четыре часа, пользуется одеколоном настолько тонким, что его запах не осознаётся сознанием, а через ночь спит с отбеливающими полосками, приклеенными к зубам. Косметический хирург перелепил его гордый арабский нос во что-то, что Мустафа считает британским и намекающим на английскую кровь в его родословной со времён колониализма. Волоски между костяшками пальцев удалены электролизом, а ногти неизменно так безупречно ухожены, что его руки напоминают руки манекена, проработанного с изысканной детализацией.

И вот теперь эти руки внезапно стискивают руль. Мустафа почти до полной остановки тормозит, так что позади них фары Cadillac Escalade, где едут ещё трое агентов из четверки Чарли, ярко вспыхивают в заднем стекле G550. Он указывает на большой белый щит с чёрными буквами.

— Что ты об этом думаешь?

ОПАСНОСТЬ ПРОЕЗД НА СВОЙ РИСК ДЕФЕКТЫ ПОКРЫТИЯ ЗОНА ОПОЛЗНЕЙ

— Прошлым летом были лесные пожары, а этой зимой — сильные дожди, — говорит Чарли. — Всегда плохое сочетание. Давай посмотрим.

Тут и там полоса асфальта отсутствует, словно её содрало потоками стремительной воды; вместо неё — временная насыпь из утрамбованной земли, сверху присыпанной гравием. В каждой такой точке склон справа — крутая стенка голой земли, возможно, недостаточно сдерживаемая импровизированной подпорной стеной из переносных бетонных барьеров. В остальном покрытие либо в приличном состоянии, либо просто растрескалось и покрыто выбоинами.

Некоторых фонарей нет, другие повалены, и все тёмные. На последних нескольких кварталах дома стояли только по левой стороне улицы, многие — с горящими огнями. Теперь дома темны и без ландшафтной подсветки. Некоторые окружены недавно поставленными сетчатыми заборами, на которых висят таблички с суровым предупреждением о запрете проникновения.

Седьмое и последнее из тёмных строений — тот самый адрес, где они рассчитывают найти Ашока, Дорис и Викрама Рангнекаров: тётю, дядю и племянника, который скрывается от закона. Это огромный дом как минимум на акре земли, стоящий среди живых дубов; стиль его архитектуры в сумраке не различим. Участок тоже обнесён сетчатым забором — решением, несообразным с элитным районом. За воротами, на подъездной дорожке, припаркован Mercury Mountaineer.

Когда Чарли и Мустафа выходят из заказного G550 Squared, мягкая листовая молния трепещет в смятых облаках, словно надвигающийся шторм гонит к Апокалипсису яркокрылый легион. Грома, следующего за летящим пламенем, нет, и ночь пугающе неподвижна: весь ветер глубоко в кармане бури, ждёт, когда его выпустят.

Трое мужчин из Cadillac опережают Чарли и Мустафу, подходят к воротам в заборе: Пит Абелар, Ханс Хольбайн, Энди Серрано. Пит и Ханс расстегнули спортивные пиджаки, открыв кобуры на ремне, и каждый держит ладонь на рукояти оружия — готов выхватить и открыть огонь, хотя Викрам Рангнекар, как считается, не склонен к насилию.

К тому времени, как Чарли догоняет троицу, из Mountaineer на подъездной дорожке уже вышел мужчина. Он подошёл к дальней стороне ворот и разговаривает через них с Энди Серрано, который показал значок ФБР, а не удостоверение Министерства внутренней безопасности: несмотря на нескольких неудачных недавних директоров, Бюро по-прежнему пользуется у публики большим уважением, чем «Хоумленд». Энди светит фонариком на этого латиноамериканца лет сорока с чем-то; тот, похоже, ни не изумлён, ни не напуган, поза у него расслабленная, лицо спокойное.

Поскольку этот латиноамериканец — Хесус Мендоса — выглядит безоружным и готовым к сотрудничеству, Чарли подходит к воротам, показывает свой значок и берёт ситуацию под контроль. Когда по требованию Чарли Мендоса распахивает створку, он отрицает, что знает кого-либо по фамилии Рангнекар, и настаивает, что владельцы участка — Норман и Доди Стайн, его работодатели уже почти двадцать лет. Он — садовник на полной ставке и мастер на все руки.

На смартфоне у Чарли есть фотографии Ашока, Дорис и Викрама — он показывает их Мендосе.

— Нет, сэр. Не он. Не она. Нет, сэр, и не он тоже. Я никогда не видел этих людей.

Согласно данным следователей Бюро, Викрам Рангнекар двадцать шесть месяцев назад зарегистрировал общество с ограниченной ответственностью Smooth Operator Development. Два месяца спустя Smooth Operator оформило товарищество с ограниченной ответственностью под названием Chacha Ashok. Chacha — на хинди «дядя», точнее, дядя по отцу, брат отца. Шестнадцать месяцев назад Chacha Ashok, L.P., купило этот дом в Ла-Каньяда-Флинтридж.

— Этот дом, — уверяет Мендосу Чарли, — числится в налоговых списках как собственность товарищества с ограниченной ответственностью под контролем Викрама и Ашока Рангнекаров. Ашок и Дорис Рангнекары также зарегистрированы как избиратели этого округа.

— Здесь какая-то страшная ошибка, сэр. С прискорбием должен сказать: вас ввели в заблуждение. Но я не знаю ничего ни о налогах, ни о голосовании. Для меня политика — как болезнь, и я не владею никаким домом. Два месяца назад и раньше я жил здесь, в квартире над гаражом.

Мендоса вежлив, склонен умаляться, но ему не хватает одного качества, которое Чарли больше всего ценит в гражданах, с которыми вынужден иметь дело в подобных обстоятельствах. Хотя Мендоса скромен, он не кроток. Скромность — это хорошо; Чарли Уэзервакс ожидает, что любой объект допроса будет не просто скромен, скромности недостаточно. В срочных случаях вроде этого он никогда не доверяет допрашиваемому, пока не доведёт его до полной, кроткой покорности.

Он убирает смартфон и нависает над Хесусом Мендосой, который даже на два дюйма ниже Мустафы аль-Ямани. Он нарочно преувеличивает испанское произношение имени этого человека, называя его Хей-Сьюсс — с сильным ударением на первом слоге, будто окликает автора, написавшего «Как Гринч украл Рождество».

— Хей-Сьюсс, так? Слушай меня, Хей-Сьюсс, и слушай внимательно. Если ты покрываешь Викрама Рангнекара, Хей-Сьюсс, я раздавлю твою тощую задницу и засуну тебя в какую-нибудь федеральную тюрягу на десять лет. Мы обыщем это место сверху донизу, Хей-Сьюсс, и ты поможешь нам без промедления.

Мендоса улыбается и пожимает плечами.

— Конечно. Мы знаем: закон хорош, если человек пользуется им законно.

Когда листовая молния, словно под рентгеном, высвечивает тело надвигающейся бури и тени, как явленные злокачественности, на миг пляшут вокруг Чарли, он чувствует, что его одёрнули.

— И что это, по-твоему, должно означать?

Вместо ответа Мендоса говорит:

— Из-за недавних оползней город признал этот участок непригодным. Мистер и миссис Стайн оспаривают это решение в суде. Можно установить глубокие кессоны, построить подпорные стены, дом можно спасти. Если закон позволит. А пока никому нельзя жить в этом доме.

— Так что же ты здесь делаешь? — спрашивает Чарли.

— Сэр, видите ли, я больше не могу ни садом заниматься, ни ремонтом. Я работаю по ночам, чтобы держать подальше вандалов, которые могут повредить дому, прежде чем его удастся спасти.

— Думаешь, мы тут всё разнесём, Хей-Сьюсс?

— Нет, сэр. Конечно нет. Вы — закон. Пойдёмте со мной. Я покажу вам, что тут нет никакого Рангнекара — и никогда не было.