Ехавший на пассажирском сиденье — безо всякого «ружья» наготове, — Викрам Рангнекар думал: Я ещё никогда не был так счастлив. И это было поразительно, если учесть, что счастливым он был все свои тридцать лет. По словам его матери, Канты, младенцем он ни разу не капризничал и вообще приветствовал акушера и медсестёр родзала не воплем ужаса оттого, что его изгнали из утробы, а звуком, в котором смешались вздох и хихиканье, — и улыбкой. Отец, Аадиль, звал его чотти баташа, что означало «маленькая сахарная конфета», — потому что он всегда был таким добродушным и весёлым. Были люди, которых раздражала его неослабевающая солнечность, и даже такие, кто презирал его за это; их враждебность он не оплачивал ни гневом, ни жалостью — лишь равнодушием, потому что не склонен был позволять другим людям действовать ему на нервы.

Конечно, с Викрамом случались и плохие вещи. Никто не получает в этом беспокойном мире бесплатного проезда. Порой ему бывало грустно, но такие периоды были преходящими и почти всегда были связаны со смертью кого-то, кого он любил или кем восхищался. Сколько он себя помнил, он понимал: счастье — это выбор; есть люди, которые не осознают, что выбирать — им, или которые по каким-то причинам предпочитают быть хронически недовольными, даже злыми, даже отчаявшимися. Большинство таких были очень политизированы — чего за Викрамом не водилось. Или их пожирала зависть — чего за Викрамом не водилось. Или они слишком сильно любили себя и потому никогда не чувствовали, что мир обращается с ними достаточно хорошо, — или слишком мало любили себя и мечтали быть кем-то другим. Викраму нравилось, кто он есть, хотя он и не считал себя ни божьим подарком миру, ни божьим подарком женщинам.

Романтики в его жизни тоже хватало. Девственником в тридцать он не был. Были женщины, которым нравились худощавые, жилистые парни — мягкие, деликатные, обращающиеся с ними уважительно. Но из немногих его любовниц ни одна не была ему «предначертана» навсегда. Одна, как выяснилось, лишь ждала, когда встретит гору мышц по имени Кёрт, который будет грубо обращаться с ней и унижать её, — и она ушла к нему. Другая, на втором году магистратуры, решив, что мужчины — всего лишь ненужный социальный конструкт, поклялась отныне вступать в отношения только с устройством на батарейках. Третья, идеалистка по имени Лариса, строившая карьеру в телевизионной журналистике, к своему ужасу пришла к выводу, что выбранная ею профессия в основном населена «нарциссическими, плохо образованными фальшивками», и уехала из Вашингтона, где тогда жил Викрам, — обратно в родной город, Сидар-Рапидс, штат Айова, где надеялась «найти что-то настоящее».

К счастью, счастье Викрама не зависело от состояния его романтической жизни.

Он снова подумал: Я ещё никогда не был так счастлив, — и, разумеется, нынешняя крайняя бодрость духа имела самое прямое отношение к его водителю, Джейн Хоук, в которую он был влюблён больше пяти лет.

Он почти видел перед собой Ника — мужа Джейн, — как видел его всегда, когда думал о ней: красивый, сильный, спокойный; человек той редкой породы, что сегодня почти не встречается, — любящий мужчина, которому женщина может доверять, потому что он верен ей всем сердцем. Такая любовь теперь редко присутствовала в современном искусстве, потому что она отсылала к любви более высокой, а это вызывало у художников нашей эпохи лишь презрение — ну, презрение и страх. В смерти Ник преследовал свою прекрасную вдову не по выбору духа, а по её настойчивому приглашению; даже если Джейн до конца отомстит за убийство мужа, Викрам подозревал, что Ник всегда будет стоять в дверях её сердца, не пуская внутрь других мужчин. Печаль этого понимания была всего лишь каплей по сравнению с изумлением — тем, что сейчас, в эту минуту, он находится с ней в машине.

Безответной любви было ему достаточно — и лучше бы так и было, учитывая, что, придя на помощь этой женщине, он подверг свою жизнь риску и мог не прожить достаточно долго, чтобы заслужить даже поцелуй в щёку.

— Как ты меня нашёл? — повторила она, ведя Explorer Sport сквозь поток, который в вечерний час пик мчался на юг по межштатной автомагистрали I-405, а потом вдруг, без всякой понятной причины, попадал в участок, где пробки не было; закатное солнце вспыхивало в хроме и в стекле.

— Известно, что ты ездила на «неофициальных» машинах с поддельными номерами, — сказал Викрам. — Тебе пришлось бросить чёрный Ford Escape в Техасе, когда дорожный патруль остановил тебя по какой-то причине, не понимая, кто ты такая. Ты оставила копа прикованным наручниками к твоему «Форду» и ушла на его патрульной машине. ФБР разобрало твою машину до винтика, пытаясь отследить её историю, но выжало из этого эпсилон — ноль, ничего, пусто. И я вспомнил, что ты рассказывала мне после того, как закрыла дело Маркуса Пола Хедсмана, — про этого торговца машинами за наличные в Ногалесе, Аризона.

Маркус Пол Хедсман был серийным убийцей, который пытался соответствовать своей фамилии, собирая головы жертв и храня их в морозильнике. Он говорил, что хотел бы сохранять и тела тоже, но для этого ему пришлось бы купить несколько новых морозильников — а денег у него не было.

Хедсман угнал машину у Энрике де Сото — человека, который держал чёрный рынок на цепочке сараев на участке неподалёку от Ногалеса. Энрике платил угонщикам за машины и грузовики. Горячий товар он переправлял прямо через границу — в Ногалес, Мексика, — где его люди выдирали GPS и все идентификаторы. Затем они перебирали двигатель каждой машины, чтобы она была быстрее всего, на чём мог бы ездить полицейский, и возвращали её в Аризону. Энрике обеспечивал каждого клиента поддельными регистрационными документами и номерами, которые, несмотря на свою липовость, были внесены в цифровые базы Департамента транспортных средств и успокаивали бы подозрения любого представителя закона. Когда Хедсмана поймали, он сдал Энрике, надеясь выторговать хоть немного снисхождения.

— Я вспомнил, — сказал Викрам. — Я помню так много из того, что ты говорила мне за эти годы. Наверное — всё. И я залез через бэкдор в материалы Бюро, чтобы посмотреть, что стало с Энрике де Сото.

— Ничего с ним не стало, — сказала Джейн. — Мы охотились за Маркусом Полом Хедсманом — и мы взяли его. На мелкую рыбёшку вроде Энрике времени не было.

Даже когда Бюро было хорошо управляемым, когда его не превращали в оружие против внутренних политических врагов, оно всё равно захлёбывалось от количества дел и вынуждено было заниматься сортировкой, сосредоточивая людей на самых вопиющих преступлениях, которые требовали срочного вмешательства. Если в ходе охоты на более опасных и значимых преступников под камнями обнаруживали «помельче» — тех, кто пытался выскользнуть, — их либо передавали местным властям, либо добавляли в файл «побочных» дел для расследования позже, как и случилось с делом Энрике де Сото. Расследование позже обычно переводилось как на следующий день после никогда, потому что всегда находилась дичь покрупнее.

— Я помню: ты хотела взяться за де Сото, — сказал Викрам, — но если бы ты надавила, начальство решило бы, что ты — квотербек безнадёжных дел. Чтобы иметь будущее в Бюро, тебе нужно было подстроиться под его порядки.

— И посмотри, как это прекрасно кончилось.

— Поэтому я решил: может, ты берёшь машины у де Сото. Я удалил его из файла «побочных» дел, чтобы никто в Бюро больше не связал его с делом Хедсмана, и поехал в Ногалес — поговорить с ним.

Они приближались к съезду туда, куда им не хотелось. Джейн перестроилась, ушла на рампу, нырнула по виражу с таким ускорением, что казалось — их прижало двумя G, — и выстрелила в район промзоны, где чёрные коробки складов и цехов вставали мрачными, угрожающими силуэтами на багровом западном небе.

Она прижалась к бордюру, поставила Explorer на парковку, выключила фары и повернулась к Викраму.

— Ты, блин, с ума сошёл?

— Что? Что я сделал?

— Рикки де Сото — не какой-то там полудохлый грязный «разборщик». Он торгует оружием, он влез в торговлю людьми, и когда надо — он хладнокровный убийца.

— Но ты же с ним имеешь дело.

— У меня нет выбора — приходится иметь. Я знаю как с ним иметь дело, я могу, если понадобится, подать ему его яйца на блюде, — но даже так я каждую чёртову секунду рядом с ним оглядываюсь. А ты! Тебя не учили в Куантико. Если бы ты носил пистолет, ты был бы опасен только для себя. Когда ты заходишь в риккину контору, ты — кролик, который сам прыгает в волчью нору.

— Я не кролик, — запротестовал Викрам.

Она стукнула его кулаком по руке.

— Ай!

— Ты — милый, наивный чёртов кролик, — заявила она и ударила ещё раз, чтобы подчеркнуть своё утверждение.