Базилика стояла высокая, спокойная; колокола на её башнях уже звонили, а внизу, на улице, творился сплошной хаос. Обращённые жались к репортёрам, обвиняя тех, кто поработил их. Прихожане с мессы в восемь часов — на приподнятом портике; верующие, пришедшие на службу в девять, — теперь задержанную, — запрудили обе лестницы. Машины бросали прямо на улице; движение намертво спуталось на кварталы вдоль Монро-стрит и на Тёрд-стрит и Фифс-стрит. Любопытных толп — теперь уже куда больше, чем обращённых, — высыпало из конгресс-центра и из соседнего Hyatt Regency. Над головой — новостной вертолёт, ниже — полицейский; их несущие винты словно рубили ослепительное солнечное сияние и швыряли его вниз мерцающими клочьями.

Среди этой ликующей, калейдоскопической пестроты человечества внимание обращённых привлекли внезапно возникшие фаланги мужчин в костюмах — все с одинаково мрачной повадкой. Викрам, через шепчущую комнату, предупредил обращённых высматривать таких агентов. Новоприбывшие действовали с целеустремлённостью и властью, проталкивались сквозь людей, торопливо рыскали глазами.

— Джейн-джи, — сказал он, — обними меня за талию и держись крепче, будь рядом. Шарлин-джи, держись за Джейн. Мои устроят вокруг нас стену.

— Они и так уже стена, — сказала Джейн, благодарная за то, что её не мучает страх перед толпой.

— Стена плотнее. И глубже. — Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к тихому голосу в этой какофонии, и потом сказал: — Здесь шеф полиции, он один из нас. Говорит, что некоторые из этих новых в необычных очках-масках со встроенными камерами и при себе имеют то, что он считает устройствами распознавания лиц.