Утренний свет в Уиллисфорде, штат Колорадо, показывает: облачная кожица в основном сорвана с яркого плода неба, — он спелый, круглый и грузно свисающий в своей синеве. Кристаллизованный городок лежит тихий, как глубоко погребённый пласт кварца; жителей парализует подавляющее чувство опасности и недоумение: за что именно их держат на карантине.

В раннем свете два рэйшоу наконец-то сопровождают Уэйнрайта Холлистера пешком — от «Сно-Кэта» на парковке у фермерского магазина до дома Луизы Уолтерс. Во время второго, более тщательного обыска Томаса Бакла находят: он прятался в сундуке для приданого у изножья кровати. Дом под контролем. Луизу и её любовника, Портера Крокетта, удерживают в той самой спальне, где позже им сделают инъекции механизмов контроля и поставят на место.

Этот миг триумфа был бы для Холлистера упоительным, если бы не художница, которая послушно уничтожила свои работы по его приказу; которая по его команде с готовностью удовлетворяла любую его сексуальную прихоть — маленькая служанка-шлюха, никогда не бывшая ничем иным, кроме потаскухи, притворяющейся, будто у неё есть художественный талант, — животное для случки. Безмозглая голая сука с идеальным телом и теперь уже гротескно изуродованным выстрелом лицом, прижимающая к себе задушенного младенца, — словно Мадонна смерти, — появляется из-за дерева, не оставив следов. Появляется на улице, стоит как часовой. Выходит на вид на переднем газоне у дома Уолтерс. Каждый раз она подходит к Холлистеру чуть ближе, чем раньше осмеливалась.

В доме, идя по коридору к кухне, он думает, что видит её угрожающий силуэт в сумрачной гостиной, но не уверен. Он проходит арки и открытые двери с осторожностью — несмотря на рэйшоу рядом.

Томас Бакл притянут пластиковыми стяжками к стулу у кухонного стола; за ним присматривает рэйшоу. Увидев Холлистера, режиссёр пытается выглядеть стоически, даже вызывающе, но тревога прорезала морщины на прежде гладком молодом лице. Холлистер читает по глазам так же хорошо, как геммолог читает цену бриллианта по чистоте, карату и по тому, как он играет со светом. В глазах Бакла он видит страх. Прежде чем это противостояние закончится, он хочет увидеть в этих глазах чистый ужас, затем отчаяние — и, наконец, отчаянную покорность.

Опустившись на стул напротив Бакла, по другую сторону стола, Холлистер презрительно улыбается.

— Что за трус прячется в сундуке для приданого, свернувшись, как младенец в утробе?

Режиссёр молчит.

— Вместо того чтобы выслеживать меня в ответ, как сделал бы настоящий мужчина, один на один, mano a mano, — говорит Холлистер, — ты убежал. Спрятался под мостом, украл мой снегоход и удрал на нём, удрал вместе с Крокеттом, спрятался за юбкой официантки — и скорчился в её сундуке для приданого.

— Это было mano a mano, — жалуется Бакл, — только в той лжи, которую ты себе внушил. У тебя армия.

— А теперь ты ноешь, как ребёнок.

Холлистер качает головой, словно говоря: Ну и жалкий экземпляр.

— Так что у тебя за история, Том?

— «История»?

— Что ты подсыпал мне в еду за обедом?

— Не знаю, о чём вы говорите.

— Ты что-то подсыпал мне в еду.

— Я и близко не подходил к вашей еде.

— Тогда что ты подсыпал мне в напиток?

— Я и близко не подходил и к вашему напитку.

Холлистер наклоняется над столом — так ему проще читать порочные глаза Бакла.

— У моего отца были тысячи романов. Он говорил: вся правда мира заключена в вымысле, в трудах рассказчиков. Я прочитал несколько — и не увидел никакой правды, ничего, кроме мифов и суеверий, выдачи желаемого за действительное и сентиментальщины, идиотских мнений. Ты рассказчик, Том, снимаешь свои маленькие фильмы. Так расскажи мне свою историю.

— Вы говорите бессмыслицу. Я не знаю, чего вы хотите.

Холлистер краем глаза видит Маи-Маи и поворачивает голову. Она стоит у холодильника, словно перед белым гробом, из которого вышла, прижимая к себе младенца.

На лице, изуродованном выстрелом, её улыбка злая, глаза провалились в пустоту. Она всего в десяти футах — в этой тесной кухне.

Холлистер наклоняется над столом ещё сильнее, больше не улыбаясь.

— Я не верю в духов, в привидения. Меня не будут преследовать. Не будут. Что ты сделал, долбаный художник?

Бакл теперь дёргается, натягивает стяжки; страх выдаёт пульсация артериол на висках, бисер пота на лбу.

— Я не знаю, о чём вы говорите.

— Лжец. Вот кто такие рассказчики, да? Лжецы? Платные лжецы? Ты будешь врать и говорить, что не видишь её там?

Изображая недоумение, Бакл смотрит туда, куда указывает Холлистер.

— Кого — её?

Лживость режиссёра приводит Холлистера в ярость.

— Она здесь из-за тебя. Как ты проделал этот фокус? Мою еду, мой напиток чем-то загрязнил? Это единственное объяснение. Маи-Маи здесь.

Бакл смотрит на него с притворным изумлением.

— Она мертва. Её здесь быть не может. Вы её убили.

— Тупая сука застрелилась.

— Потому что вы ей приказали.

Холлистер бьёт кулаком по столу — раз, другой, третий.

— Она здесь, здесь, череп разнесён, малыш Дидерик мёртв у неё на руках.

Возбуждение Бакла проходит; он замирает, натянув стяжки. Голос у него шёпот — не дрожащий, каким должен бы быть, а обвиняющий:

— Вы сумасшедший.

Холлистер орёт:

— Давай!

Один из рэйшоу, который сопровождал его от «Сно-Кэта», входит с контейнером Medexpress и ставит его на стол.

— Твои истории — сплошная ложь, — заявляет Холлистер. — Но я вытащу из тебя правду.