Мустафе аль-Ямани кажется, что Fleetwood Southwind, стоя здесь, в ночной пустыне, потеет, словно огромный зверь. Он источает свет — словно это и есть пот. Яркость внутри автомобиля вытекает наружу, как жидкость, разливается по сухой земле и собирается бледными лужицами.

Пока Чарли и помощник шерифа Кули быстро обыскивают автодом, Мустафа стоит у одной такой лужицы света, ожидая увидеть своё отражение — как увидел бы его в яркой воде, — но никакого второго Мустафы, глядящего на него снизу, нет. Есть только один Мустафа — блестящий от собственного пота; сердце у него держит «покой» на сотне ударов в минуту, если не больше. Во рту сухо. Глаза зудят. Одежда измята, припорошена пылью — негодная для приличного общества Лонг-Айленда или где там ещё собираются элиты; а кислая вонь пота — это не тот мужской аромат, который приемлем в каких бы то ни было кругах, куда он стремится.

По природе Мустафа не злой — уж точно не настолько, насколько Чарли Уэзервакс всегда где-то на клеточном уровне бушует яростью, — но сейчас Мустафа так же зол, как и напуган. Нервный, взвинченный, он чувствует себя так, словно бежит на месте, пока мир рушится у него за спиной, и там распахивается пустота, из которой ему не уйти. Правильные туфли и носки, правильный галстук, правильный мужской аромат — ничто из этого не даёт ему преимущества в этой ситуации. Он понимает: его злость, страх и нервная дрожь связаны скорее с тем, что он сидит на бензедрине, чем с неудачами, которые им пришлось пережить, — но от этого его чувства не становятся ни менее важными, ни менее настоящими.

Он хочет убить кого-нибудь. Он понимает как никогда прежде то облегчение, которое, должно быть, испытывает Чарли, когда валит таких, как Уго Чавес или Хесус Мендоса. Жизнь то и дело бросает на пути валуны — яростные выкрутасы судьбы, — и ничего не остаётся, кроме как карабкаться вокруг них или через них; но никакого облегчения не получить, просто упрямо продираясь дальше. Однако когда ненавистное препятствие — другой человек, тогда уровень стресса может рухнуть, и с несколькими потраченными пулями приходит глубокое, почти физическое облегчение.

Чарли и помощник шерифа выходят из автодома, гасят за собой свет. Теперь уже темнота кажется жидкостью: она обтекает Мустафу, как угрожающая приливная волна.

Чарли торопится, и Jeep Cherokee поведёт помощник шерифа Кули, так что Мустафа садится на заднее сиденье один. Ему хотелось бы быть за рулём. Поскольку сзади ему нечего делать, его взвинченность растёт — страх, отчаянная жажда облегчения. Темнота в нише для ног кажется ему чем-то живым: будто она ползёт вверх по его голеням.

Пока они несутся на север, съезжают с гравийной дороги и берут на северо-восток по грунтовке, в сторону Уикенберга, Мустафа обдумывает, не выстрелить ли Кули в затылок и не перехватить ли руль. Он знает, что это плохая идея: Cherokee может потерять управление и разбиться. А даже если бы этого не случилось, тогда на заднем сиденье оказалось бы слишком много биологических «остатков», в которых Мустафе пришлось бы сидеть, ещё сильнее пачкая свой дорогой костюм. К тому же Кули — не серьёзное препятствие, а лишь раздражитель, потому что упёрся в то, что поведёт сам; и убийство Кули может не принести желанного облегчения.

Мустафе придётся подождать. В Уикенберге он найдёт кого-нибудь, кого можно убить. А до тех пор ему придётся ждать. Он ёрзает на заднем сиденье. Ему всё время хочется спросить: Мы уже приехали? Ну? Сколько ещё до места? Но он держит себя в руках. Он хорошо умеет контролировать свои порывы. Ему хочется принять ещё одну бенни — но он не принимает. Он, возможно, и вовсе не стал бы принимать, будь у него хоть немного «Маунтин Дью», чтобы запить.