Когда Портер Крокетт открыл входную дверь, в свете фонаря на крыльце перед ним стояла поисковая группа из четырёх человек, возглавляемая тем, кого он знал. Несколькими годами раньше Энди Годдард был звездой футбольной команды в единственной средней школе округа. Его отец, друг Портера, десятилетием прежде был шерифом; и подразумевалось, что однажды на эту должность изберут Энди. Это был приятный, простой, приземлённый молодой человек с длинным списком друзей.

Но сейчас Энди Годдард был не таким, как прежде. Словно никогда и не умел улыбаться, он сохранял на лице выражение столь же торжественное, как у могильщика у свежей могилы.

— Полковник Крокетт.

— Добрый вечер, Энди. Что за переполох? Заключённые сбежали из тюрьмы?

Годдард заговорил без всяких эмоций, будто мог бы произнести это и во сне:

— Мы должны обыскать дом. У нас есть разрешение по постановлению суда FISA, в рамках срочного преследования подозреваемого по делу о национальной безопасности. Постфактум вам могут предоставить копию ордера. Советую вам нам не препятствовать.

— Ты, может, помнишь: я и сам когда-то носил форму. Не хочу усложнять вам и без того тяжёлую работу.

Портер отступил в сторону, пропуская их, и они вошли — в ботинках, облепленных снегом, не заботясь о половицах.

Двое мужчин, которых Том называл рэйшоу, смотрели на Портера глазами, похожими на дырки, прожжённые сигаретами в ткани их лиц. Они вытащили пистолеты из кобур на ремнях и разделились. Один вместе с помощником шерифа поднялся наверх, второй ушёл в помещения первого этажа, а Энди остался в прихожей.

— Так или иначе, — сказал Портер, — делайте что вам нужно. Дом не мой.

— Я в курсе.

Годдард наверняка знал, что Портер и Луиза уже какое-то время присматривались к идее брака. Он провёл полковника через арку в гостиную, указал на кресло и велел сесть — так, словно они никогда не ели вместе или не ездили охотиться на голубей, или не делили пару кружек пива и смех.

— Дело о национальной безопасности в нашем сонном старом Уиллисфорде, — сказал Портер. — До чего дошёл этот горемычный мир?

Годдард оставался предельно деловым: стоял сбоку от арки и прислушивался к звукам где-то в доме.

— Это твой «Форд» с двухрядной кабиной стоит у «Хорсменс-Хейвена».

— Красавец, правда? Этот грузовичок крепкий — прямо как я, хочется думать, когда-то был. Луиза на нём сегодня утром на работу ездила.

— Почему не на своей машине?

Вообще-то она шла пешком. Но Портер сказал:

— Её машина в гараже. Мы поздно поднялись, а с таким снегом не успели расчистить подъезд.

— Значит, твой пикап всю ночь стоял на улице?

— Оставил его там, когда вернулся из Канзаса, от дочери.

— Когда это было?

— Когда вернулся из Канзаса? В среду днём, где-то около трёх.

— Сегодня суббота.

Портер улыбнулся и кивнул:

— Мы с Луизой славно так… погостили.

— И сегодня утром ты не ехал по межштатной автомагистрали I-70?

— В такую бурю? Сынок, чем старше я становлюсь, тем меньше мне хочется рисковать и ломать своё добро. И ты тоже поутихнешь, когда доживёшь до моих лет.

Из внутреннего кармана куртки Годдард достал распечатку фотографии, развернул её и протянул полковнику:

— Вы когда-нибудь видели этого человека?

Портер наклонился вперёд в кресле, прищурился, разглядывая очевидное фото для прессы — портрет Тома Бакла.

— Разве не похож он на невинного мормонского миссионера.

— Правда?

— Я к тому, что для опасного беглеца, которого разыскивают по делу о национальной безопасности, он выглядит как самый обычный паренёк из соседнего дома.

— Вы его не видели?

— Нет, сэр. Ни разу в жизни.

Прошло ещё несколько неловких минут, прежде чем вернулись остальные трое. Полковник проводил их, пожелал успехов в поисках и сказал:

— Боже, храни Америку.

Он закрыл дверь и смотрел в окно на то, как они спускаются по дорожке к улице. Ему казалось, будто к нему заходили четыре чрезвычайно продвинутых робота, притворявшихся людьми, — конструкции, удивительно похожие на живое, но всё же недостаточно убедительные, чтобы быть людьми.

Он поспешил наверх, в главную спальню. У изножья кровати он вынул из сундука для приданого пёстро сложенный плед и открыл крышку. По сути это был большой ящик, обитый изнутри кедром: пять футов в длину, три — в ширину, два с половиной — в глубину, — и Том лежал внутри, свернувшись, как грецкий орех в скорлупе.