Мустафа разглядывает книжные полки, недоумевая, как человек, начитанный, как Роджер Хорнволт, мог так скверно одеваться и не иметь ни малейшего вкуса, обставляя свой дом. А Чарли Уэзервакс тем временем делает то, что умеет делать виртуозно.

Порой парень в положении Уго Чавеса ломается быстро — потому что его мачизм всего лишь поза, рассчитанная на друзей и подельников: показать им ту самую крутизну, которую они точно так же напускают на себя, чтобы впечатлять и запугивать его и других. Когда плаваешь среди акул, единственный способ не быть съеденным — убедить их, что ты тоже акула, большая белая. Но когда рядом никого из прежней шайки, когда нет риска, что слабость сердца и разума донесут тем, кто его знает, он вскоре может рассыпаться — особенно под угрозой боли и увечья.

Именно этого Мустафа и ждёт от Уго. Однако целый час германский громила терпит боль от сломанного запястья и множество жестокостей, которые Чарли на него обрушивает, и отказывается отвечать на вопросы.

Мустафа уже видел такое. Проблема в том, что Уго видел, как старику выстрелили в лицо, и предполагает: его судьба будет той же, стоит ему рассказать всё, что им нужно. Ужас способен сделать любого человека иррациональным. Разумный выход в таких обстоятельствах — избежать дальнейших пыток, честно отвечая на вопросы по мере того, как их задают. Если смерть неизбежна — что ж, тогда разумный человек захочет умереть с наименьшими возможными мучениями. Но человек с плохо устроенным умом — а у Уго он устроен плохо — иногда приходит к абсурдному выводу: чем дольше он останется жив, пусть даже ценой страшной боли, тем выше его шансы выжить. Это глупое убеждение держится на надежде, что произойдёт чудо. Возможно, какой-нибудь коп, проезжая по шоссе, заметит «Субёрбан», почему-то решит, что в доме Хорнволта неладно, и примчится на выручку. Или, может быть, ветхая ветряная мельница наконец рухнет на дом в самый подходящий миг, прикончит мучителей Уго, а его пощадит. Это магическое мышление, но плебс по всему миру часто грешит именно им.

Перебирая книги в собрании Роджера Хорнволта, Мустафа натыкается на «Великого Гэтсби». Томик тонкий, потому что при всей своей насыщенности история не из длинных. Роман переплетён в тёмно-синюю, почти полуночную кожу и с лицевой и с обратной стороны украшен инкрустацией — узором ар-деко в более светлых оттенках синего и золота.

Мустафа снова и снова вертит сокровище в руках, проводит одним пальцем по рифлёному корешку, перелистывает страницы, любуется полудюжиной изящных полноформатных иллюстраций, выполненных карандашом.

Если Чарли понадобится ещё час — или даже больше, — чтобы сломать тупого Уго, прочесть несколько глав этой драгоценной книги было бы приятным способом убить время. Мустафа никогда не читал бессмертную вещь Ф. Скотта Фицджеральда, хотя фильм с Робертом Редфордом смотрел сорок шесть раз, версию с Леонардо Ди Каприо — четыре раза, а телевизионную экранизацию с Тоби Стивенсом — однажды.

Но нет. Он возвращает том на полку. Сколько бы времени Чарли ни понадобилось, чтобы выжать из Уго правду, его всё равно не хватит, чтобы Мустафа успел дочитать роман целиком. Он не хочет, чтобы первое знакомство с этой книгой, так его вдохновившей, шло урывками. Когда-нибудь он прочтёт эту историю за один присест. По правде сказать, он ещё и немного боится: после глянцевого фильма с роскошными декорациями и потрясающими костюмами — не говоря уже о несравненном Роберте Редфорде — книга может разочаровать. Да и вообще Мустафа не слишком-то читатель.

Когда Мустафа отходит от книжных полок, стиснувший челюсти, стоический, упрямый Уго наконец визжит, как маленькая девчонка, — и это многообещающее развитие событий.