Облицованное известняком здание когда-то было клубом братства, но теперь вывеска над входом гласила: КРАСНОЕ, БЕЛОЕ, СИНЕЕ И УЖИН. Строчкой помельче обещали три сытных приёма пищи в день.

Это учреждение на частные пожертвования, обслуживавшее самых бедных жителей Сан-Диего, было тихим в промежутке между обедом и ужином. В главном зале столы пустовали, раздаточная линия пока не работала.

Повара хлопотали на кухне, и воздух был густ от запахов: пассерованный лук, куриный суп на подходе, чили, булькающее в пятилитровой кастрюле.

В кабинете заведующего кухней стояли стол, компьютер, полки с поваренными книгами и два окна, закрашенные чёрной краской. За столом сидел коренастый мужчина с медвежьей статью — Дугал Трахерн; его благотворительный фонд, созданный на деньги, заработанные им за годы мудрых инвестиций, и финансировал эту работу.

Три недели назад на ранчо в Долине Напа — семьдесят акров земли — он получил три пулевых ранения: в бедро, в живот и в грудь. Чудом внутренние органы не пострадали, но он едва не умер от потери крови.

Ранчо принадлежало Бертольду Шенеку, ныне покойному, создателю мозгового импланта из нанопаутин. Дугал вторгся туда вместе с Джейн Хоук. На прежней службе — в армии США — он выходил невредимым из любых передряг и был награждён Крестом «За выдающуюся службу» — на одну ступень ниже Медали Почёта, — так что раны, полученные им на ранчо Джи-Зи, выглядели так, будто война наконец-то догнала его.

Шарлин Дюмон — она и готовила, и одновременно заведовала раздаточной линией — вошла в кабинет через открытую дверь, закрыла её за собой и сказала:

— Вы хотели меня видеть?

— Присаживайтесь, Шарлин.

Она устроилась на стуле напротив его стола. Чернокожая женщина, округлая, как упитанная наседка, с лицом, которое могло быть и сладким, как у певицы госпела, захваченной песнями об Иисусе, и суровым, как у сержанта-инструктора. Дугал знал множество хороших людей, но Шарлин была среди лучших.

— У меня лазанья в духовке, чили на плите, а пацан, который овощи чистит, ревёт в углу, потому что помидоры «Рома» напоминают ему о девчонке, которую он только что потерял. Голова у него слишком мягкая, чтобы понять: это худшее, что с ним случалось, и лучше пусть она уйдёт мучить какого-нибудь другого бедолагу. Так что не вздумайте заводить со мной разговоры — что бы там ни было — про цену свежей кинзы. Я не в настроении.

— У меня нет кинзы на уме, — заверил её Дугал.

— Что бы там ни было, — сказала Шарлин, — у вас на лбу эта грозовая туча, я её слишком хорошо знаю.

— Помните, три недели назад мне удалили аппендикс…

Она перебила:

— Это был не аппендикс, что бы вы ни говорили. Я-то вижу, когда мужик после огнестрела отходит.

Если бы Дугал лёг в больницу, врачи были бы обязаны сообщить о ранениях властям. Поэтому до штурма ранчо Шенека они договорились: если понадобится, он получит лечение у бывшего армейского врача, который теперь в частной практике и умеет хранить тайны. Доктор Уокинс заранее получил их группы крови; у него был источник, способный обеспечить столько доз, сколько им может потребоваться. Две недели под присмотром Уокинса Дугал приходил в себя в доме старого армейского товарища в Долине Напа, а потом вернулся в Сан-Диего.

— От аппендицита мужик не худеет на тридцать фунтов, — сказала Шарлин, — и две недели в постели не валяется.

Дугал вздохнул:

— Напомните-ка… какой медицинский вы заканчивали?

— Уличный, — сказала Шарлин.

— Аппендицит это был или что-то другое — спорить с вами я не стану.

— И правильно. Потому что на дурачка не переубедишь.

— Нехорошо признавать, но я всё ещё не могу разогнаться как следует.

Её выражение смягчилось.

— Да вы уже больше чем наполовину на месте. Это вопрос времени. Скоро вы снова будете прежним.

Экспедиция, в которую он отправился с Джейн Хоук, начала исцелять в нём многие старые травмы — куда глубже, чем любые пулевые раны. Если взвесить всё, то потеря крови, близость смерти и мучительное восстановление стоили того — ради перемен, которые этот опыт произвёл в его уме и сердце.

— Помните женщину, с которой я три недели назад ездил на север… Алиса Лидделл?

— Так она себя называла и когда впервые пришла сюда, и когда вернулась в понедельник после вашего… «аппендицита».

На ранчо Джи-Зи, несмотря на ожесточённую схватку с рэйшоу, Джейн раздобыла флешки, набитые исследованиями Бертольда Шенека, а также ампулы с механизмами контроля из нанопаутины, уложенные в холодильник со льдом. На следующий день, в понедельник, она приехала сюда, по пути добыв контейнер Medexpress в магазине медтоваров. Контейнер — и ампулы внутри него — она оставила у Шарлин Дюмон. С тех пор контейнер стоял в холодильнике в квартире Дугала на верхнем этаже этого здания.

— От неё пришло письмо, — сказал Дугал. — Ей очень нужен этот контейнер Medexpress, который она оставила у вас. Я хочу отвезти его ей. Больше всего на свете хочу. Но меня всё ещё временами потряхивает, а дело слишком важное, чтобы рисковать и подвести её.

— Куда она велит доставить?

— Не знаю, там ли она уже. Ей нужно, чтобы кто-то ждал в мотеле Best Western Rancho Grande в Уикенберге, штат Аризона, ближайшие два дня. Она выйдет на связь. Насколько я помню, когда она впервые пришла сюда, она вам сразу понравилась.

Шарлин кивнула:

— Она светится.

— Она очень красивая, — согласился Дугал.

— Да плевать мне на красоту. Когда я говорю, что эта девчонка светится, я про её сердце и душу. — Она наклонилась вперёд на стуле и неодобрительно нахмурилась. — Ты же не воображаешь, будто вы с ней…

— Господи, нет. Я старый выгоревший тип, Шарлин. Если бы жизнь могла сложиться для меня иначе, я бы больше всего на свете хотел сказать, что она — моя дочь.

Выпрямившись, Шарлин спросила:

— Так где этот ваш Уикенберг?

— Я посмотрел. — Он пододвинул по столу распечатку из Google Maps. — Пятьдесят миль к северо-западу от Финикса. Вам бы пришлось прилететь в город и там взять машину. Но у вас нет медицинских документов от Уличного университета, так что любая авиакомпания насторожится из-за этого контейнера Medexpress. Что за жидкость в ампулах? А вдруг это взрывчатка? Они так и подумают. Нельзя рисковать и сдавать его как обычный багаж. Если его потеряют… не знаю, но я почти уверен: для Алисы это будет катастрофа. Поэтому я заказал частный самолёт до Финикса.

Шарлин сказала:

— Ваша несчастная одежда, то, как вы живёте в этой монашеской келье, которую зовёте квартирой… я забываю, что у вас есть деньги, хоть вы их вечно раздаёте. А как мне одеться для частного самолёта?

— Как угодно. Но, Шарлин… это может быть опасно. Я не думаю, что будет — учитывая, что вы к этому имеете мало отношения. Но может быть.

Скрестив руки на пышной груди, с лицом, сияющим праведным возмущением, она сказала:

— Не вздумайте меня оскорблять, Дугал Трахерн.

— Я лишь предупреждаю.

— Если вы думаете, что я подожму хвост из-за небольшой неприятности — ради вас, — значит, вы считаете, что у меня нет благодарности. Разве вы однажды не подняли меня со дна?

— Ты никогда не была на дне.

— Я была там, где ниже уже не бывает. А вы заставили меня поверить в себя и дали мне надежду.

— Я дал тебе шанс. Ты подняла себя сама. Глядя, как ты поднимаешь себя, я тоже поднимался. Мы в расчёте. Так что, раз уж я отправляю тебя в Уикенберг, я хочу, чтобы ты понимала опасность. Тебе нужно знать настоящее имя Алисы Лидделл.

Шарлин закатила глаза.

— Господи, ну и густой же вы мужик. Она же с тех пор, как у вас был «аппендицит», во всех новостях — и вы думаете, я не знаю, что она Джейн Хоук?

Он поднял свои грозные брови — как иногда делал, когда слова ему отказывали.

Шарлин продолжила:

— Какая бы она ни была, эта девчонка — не чудовище. А значит, настоящие чудовища — те, кто её так называет. Я таких всю жизнь знаю: из тех, кто делает себя большими, уменьшая других.

Он вынул из ящика стола одноразовый телефон.

— Она оставила это у меня в Напе. По нему она выйдет на связь с тобой в Уикенберге.

Шарлин взяла телефон.

— Жизнь слишком долго была гладкой. Немного опасности добавит остроты. Скажите ей, что я буду в Аризоне.

— Я не знаю, как до неё достучаться. Письмо пришло без обратного адреса. Ничего подобного не видел. Но и её самой я никогда такой не видел. Может, она подозревала, что я ещё не в полной форме, потому и предложила довериться тебе, если меня там не окажется.

Шарлин поднялась со стула.

— Когда я вернусь, вы расскажете мне её настоящую историю. А пока… на том самолёте ужин будет приличный?

— Я знаю, что ты любишь. Я уже обо всём договорился, хотя, конечно, не так хорошо, как ты готовишь.

— Да где уж там. — Она кивнула на два закрашенных окна. — Вы больше не тот человек, который хочет прятаться от мира. Когда вы собираетесь отскрести эту краску со стекла?

— Я думал, может, через неделю-другую.

Она покачала головой:

— Почему не завтра? Когда я вернусь из Уикенберга, я хочу увидеть, что вы сидите здесь — на свету.