Чарли Уэзервакс привык входить на место рейда уже после группы, которая усмиряет злодеев. Министерство внутренней безопасности — бюрократический кошмар, будто ожившая странная картина Иеронима Босха, но вооружённые «пехотинцы» на земле действуют компетентно — особенно те, кто в ICE: эта служба находится в ведении Министерства внутренней безопасности и надёжно проводит эффективные рейды вроде того, что нацелен на Энрике де Сото.

Но когда Мустафа сворачивает их «Субурбан» с окружной дороги на территорию де Сото и, затормозив, останавливается, Чарли видит хаос, которого не мог предвидеть. Пылают пять больших пожаров; в небо взмывают ослепительные полотнища сине-оранжевого пламени — как стаи мифических фениксов, заново родившихся из собственных погребальных костров. Новые и новые детонации сотрясают горящие стены амбаров: контейнеры с горючими материалами и топливные баки машин, поддавшись жару, вздуваются и разрываются. Меньшие пожары мерцают по полям сухой травы — там, где упали горящие угли, — и полдюжины почерневших тополей стоят в огне, как многорукие демоны в каком-то безумном видении ада. Два автомобиля ICE, оказавшиеся близко к строениям в момент взрывов, уже превратились в горящие оболочки, накренились на расплавленных шинах, а масло, которым полили грунтовую колею, чтобы прибить пыль, кишит радужными жуками синего пламени.

Агенты ICE бегут к своим машинам. Некоторые стреляют на бегу — в нарушение обучения. Поначалу Чарли не понимает, что их так напугало и по кому направлен огонь. Потом появляется первая громадина: по меньшей мере шестьсот фунтов низко посаженной, стремительно движущейся мускулатуры — жуткое видение Смерти на раздвоенных копытах.

— Что это? — спрашивает Мустафа в встревоженном недоумении. — Это свинья? Кабан?

— Дикий кабан, — говорит Чарли.

— У него рога, как у быка.

— Это не рога. Это клыки. Это кабан.

— Здесь водятся дикие кабаны? — спрашивает Мустафа.

— Нет. И эти выглядят так, будто им не место в Северной Америке. Слишком большие. Может, это европейские лесные кабаны, может, из Германии.

— Как они сюда попали?

— Этот безумец Энрике, должно быть, завёз их через Южную Америку, а потом переправил через границу контрабандой. И откармливал как следует.

Дым от амбаров поднимается прямо в небо, но более лёгкий дым от разрозненных травяных пожаров теперь распушается по территории тонким туманом, придавая сцене жуткое, сновидческое качество.

Появляются ещё два кабана. Один настигает убегающего агента ICE — и то, что происходит дальше, придаёт убедительности убеждению: природа не всегда и не надёжно — друг человечества.

— Ого, — говорит Мустафа. — Я так понимаю, эти животные — хищники или хотя бы всеядные. Но они всегда так беснуются? Поэтому их и называют «дикими» кабанами?

— По природе они свирепы и легко приходят в ярость. А эти особенно взбешены пожарами, взрывами, стрельбой.

Теперь вокруг — пять гигантских кабанов: они мечутся туда-сюда среди маленьких огней на поле и визжат с такой яростью, что их ледяные голоса перекрывают всё остальное.

Самый большой из них, оказавшись напротив левого борта «Субурбана» ярдах в двадцати, замирает, поднимает массивную голову — и, кажется, фиксируется на машине. Он роет землю одним копытом.

Мустафа запирает двери.

— Не отступить ли нам в более безопасное место?

— Просто подожди, — советует Чарли. — Кто-нибудь их пристрелит.

— Кто? Кто их пристрелит?

Опустив голову, кабан бросается в атаку. Череп у него толстый — костяная плита, отличный таран. Когда он врезается в «Субурбан», металл водительской двери визжит и мнётся, стекло трескается, и машина качается на шинах.

Зверь ростом примерно в три с половиной фута, но он умеет приподниматься на задних ногах, и, когда он это делает, он оказывается лицом к лицу с Мустафой: клыки гремят по треснувшему стеклу, в оскале обнажаются зубы с острыми, как стамеска, кромками, бусинки глаз — две лужицы тёмной, блестящей ненависти. Когда стекло разлетается, животное опускается на землю, и осколки, мокрые от густой свиной слюны, сыплются Мустафе на колени.

Фыркая и похрюкивая, кабан отворачивается от «Субурбана» и трусит назад сквозь дымку — к точке, откуда начал штурм, — очевидно, не пострадав. Он кружит и кружит, снова и снова поглядывая на них, будто решая, атаковать ли ещё раз.

— Я не ем свинину, — говорит Мустафа. — Никогда не ел.