Лори Лонгрин подумала, что, может быть, теперь безопасно пошевелиться. Если чудовище Дженис до сих пор не ушло вниз и наружу — встречать тех пожарных, мужчин и женщин, которые прибыли, — тогда уж наверняка она вернулась бы либо в Чёрную лагуну, либо в Трансильванию, либо в какую-нибудь нору в земле, которую она называла домом.

Снова поднявшись на ноги, прижавшись спиной к штабелям коробок у конца ряда, она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, прислушалась. Вертолёт немного сместился в сторону, и чердак перестал подрагивать под ним, но шум двигателя и винта всё ещё был достаточно громким, чтобы заглушать почти любые другие звуки.

Ей не хотелось вот так прятаться. Она чувствовала себя по-детски и слабо. Она не родилась для того, чтобы прятаться от неприятностей. Папа говорил, что от неприятностей всё равно не спрячешься: те неприятности, от которых ты прячешься, рано или поздно найдут тебя, а пока ты прячешься, они становятся больше — так что когда они наконец находят тебя, справляться с ними труднее, чем если бы ты сразу посмотрела им в лицо.

И она повернула налево, наклонилась вперёд и заглянула в проход.

С расстояния меньше двух футов она встретилась глазами с Дженис Дерн.

Даже под завесой тени лицо женщины было не таким, как прежде, — искажённым ужасом или ненавистью, или тем и другим; похожим на раннюю версию человеческого лица, до того как оно было «усовершенствовано» и вид запустили в производство. Слабая струйка янтарного света с чердака проникла в эти яростные глаза, делая их более жёлтыми, чем обычно, так что они казались наэлектризованными и раскалёнными.

Её голос был злым шёпотом:

— Моя маленькая зверушка.

Прежде чем Лори успела ответить, желтоглазая ненормальная ткнула её чем-то. Даже сквозь футболку Лори почувствовала два холодных острия давления. Жужжание — и звук, и ощущение — наполнило её от мышц до костного мозга, и мучительная боль треснула по ступням, по коже головы и повсюду между ними. Она потеряла всякий контроль над телом и рухнула на пол, словно кости у неё в одно мгновение расплавились. Она услышала, как сама издаёт бессвязные звуки беды, дёргаясь в спазмах, как рыба, которую подсекли, вытащили на берег и бросили умирать — навсегда, без надежды на воду.