Почти у самой вершины северного склона Иван Петро стоит в тени и смотрит, как огненный свет захватывает темноту, а тонкий дым сгущается. Едкий запах жжёт ему ноздри.

Теперь он как никогда прежде понимает, что такое смутная тревога. Он давно гордился тем, что стоит выше всякого страха, что сам несёт страх и приносит его другим. Будучи человеком образованным, пусть и самоучкой, он может дать определение смутной тревоге: самая мягкая степень страха, общее беспокойство, прошитое нитями сомнения. Но знать определение и быть охваченным смутной тревогой — разные вещи, потому что на деле эти нити сомнения больше похожи на провода, вибрирующие у него в жилах.

Среди революционеров есть те, кто придерживается тревожного объяснения, почему Джейн Хоук так неуловима и так успешна, валя всех, кого выбирает мишенью. Они считают, что дело не только в её бюровской подготовке и врождённых талантах, делающих её угрозой особого рода. Они говорят, что её подпитывает ещё и безумие — особая разновидность бешеной ярости из-за убийства мужа и угрозы её ребёнку. Некоторые серийные убийцы прорубают себе путь через длинный список жертв и годами остаются на свободе до поимки, потому что их безумие странным образом сочетается с рассудком, а не расходится с ним, и потому что у них есть обострённая интуиция, так что они не просто мыслят вне рамок, но и вне той коробки, в которой принесли первую коробку.

Иван считал эту версию Безумной Джейн в лучшем случае фантазией, а по правде — нелепостью. Он втайне презирал тех, кому эта идея казалась убедительной.

Теперь он уже не уверен, что думать о ней, и сейчас, пожалуй, не существует ни одной теории, которую он бы презирал.

Разглядеть её в этой затенённой долине невозможно: повсюду пляшет расползающийся огонь, и в своём плясе он отбрасывает тысячу призрачных фигур из тени, света и дыма. Его многочисленные голоса — одни шипящие, другие полные хрипа и треска — маскируют любые звуки, которые она может издать.

Раненая рука пульсирует, деревянная и почти бесполезная. Тонкая дымка заставляет глаза чесаться и слезиться. Хотя он стоит на месте, он ловит себя на том, что дышит так часто, словно бежит.

«Рейндж Ровер» пока ещё не под угрозой пожара, но вдруг он уверен: её намерение — вывести его из строя, чтобы он не смог уехать из леса. Она хочет оставить его здесь и потом преследовать среди сбивающих с толку, меняющихся очертаний огня и тени.

Он человек разума, самоучка, но весьма учёный, человек, живущий фактами, числами и точными расчётами, с воображением, к которому он прибегает редко, без вкуса к фантастике ни в литературе, ни в кино. Он также гордился тем, что свободен от всякого суеверия. Мозгов и грубой силы ему всегда хватало. Но теперь по позвоночнику ползёт прежде неведомое ощущение, покалывает нервы, и, несмотря на растущий жар в лощине, в груди поднимается холод.

В ярости от того, что в нём сидит какая-то первобытная вера в сверхъестественное, терпеливо ждущая подходящих обстоятельств, чтобы ожить, Иван твёрдо намерен задавить её и утвердить себя как человека разума, бесстрашного действия и неудержимой силы.

«Рейндж Роверу» угрожают две вещи: расползающийся огонь и женщина, которая его устроила. Если, чтобы успеть вывести машину из лощины до того, как пожар её поглотит, ему придётся убить её вместо того, чтобы захватить, — значит, он убьёт.

А когда он принесёт своим самодовольным начальникам окровавленное, изломанное тело Джейн Хоук, то, может быть, пристрелит и их тоже — если они не повысят его так, как он давно заслужил.

Пистолет в правой руке, рука вытянута прямо перед ним, он стремительно спускается по затенённому склону — бесстрашный, как робот-терминатор из будущего, — поворачивая голову влево и вправо, высматривая цель в лесу, время от времени оглядываясь и двигаясь быстро, потому что она ожидала бы, что он будет идти медленно, если вообще решится идти.