– Их спасли?

Сидевшая справа от меня Яо Шухань покачала головой.

– Но раз ты пересказала мне диалог между ними, то по крайней мере один человек остался в живых. Кто же?

Она не ответила на мой вопрос.

– Если бы я тогда пошла с ними, то этого всего бы не произошло.

– Сейчас уже поздно об этом рассуждать. В конце концов, ты впервые решилась рассказать мне всю историю от начала и до конца. – Я поболтал оставшимися в стакане кубиками льда, которые издали звонкий, но вместе с тем раздражающий звук. – Впервые за прошедшие четыре года.

– Может быть, я просто пьяна.

– Нет. Ты наконец набралась решимости взглянуть в лицо фактам. Возможно, в нашу следующую встречу ты сможешь рассказать мне, кто из них выжил. Сегодня не говори, так и быть, ничего страшного.

– Цюча, – я уже хорошо изучил ее: всякий раз, опьянев, она начинала называть меня по имени, – когда мы начинаем понимать, зачем живем? В каком возрасте? И почему?

– По правде говоря, я уже не помню. В семнадцать? Прошло уже десять лет. Десять лет назад я, конечно же, и представить не мог себя нынешнего, но и себя тогдашнего, десятилетней давности, я тоже не помню. Обсуждать с другими прошлые версии себя – все равно что обсуждать совершенно посторонних людей; мы тогда и мы сейчас – разные люди. Древние говорили: «Только знаешь, что годы проходят, и не замечаешь, как изменяется тело». Пожалуй, мне нечего к этому добавить.

– Похоже, ты тоже пьян. Стоит тебе выпить, и ты начинаешь цитировать каноны.

– Было бы просто чудесно, если бы я мог пьянеть так же быстро, как ты. Раньше всякий раз, когда ты приезжала в Шанхай, ты напивалась до такого состояния, что мне приходилось тащить тебя в гостиницу. Да уж, тот раз – тоже не исключение.

– Тот раз? Когда ты познакомился с Фэн Лукуй?

Я кивнул, но не был уверен, заметила ли это Шухань, которая погрузилась в созерцание содержимого своего бокала.

– Несмотря на то что я видел ее всего лишь один раз в лобби отеля, я все еще беспокоюсь о ней. Ты точно не хочешь сказать мне, кто из них двоих выжил?

– Неважно, кто из них выжил, а кто нет. Итог один. Гу Цяньцянь столкнула Фэн Лукуй в воду, после чего сама бросилась в реку. Если бы Фэн Лукуй выжила, то ее ожидал бы долгий срок в тюрьме, если бы выжила Гу Цяньцянь, то ее ждало бы наказание за убийство Фэн Лукуй. Независимо от того, кто из них выжил бы, их обеих ожидала бы одинаковая судьба.

– Да, похоже, все на самом деле обстояло именно таким образом, – согласился я. – Ничего удивительного, что ты не хочешь рассказывать мне финал этой истории.

Три года назад, спустя год после совершения преступления, я впервые написал целую книгу (детективный роман, действие которого происходило в древности) и отправил ее на конкурс в Тайвань. В августе следующего года я получил известие о том, что проиграл. Когда у меня совсем опустились руки, я узнал, что Шухань попала в больницу. Ее диагноз не представлял опасности – возникли некоторые проблемы с пищеварением. Когда я навещал ее, она впервые рассказала мне об этом деле, в котором участвовала. Как только она назвала имя убийцы, ее рассказ внезапно прервался. Я спросил о том, что случилось дальше, однако она не ответила, молча глядя в окно. По прошествии нескольких недель я решил изложить ее историю в литературной обработке. Черновик, который я завершил к концу года, составил около восьмидесяти тысяч иероглифов в первоначальном варианте. Поскольку тема касается старшей школы, то, разумеется, в тексте присутствует некоторая легкомысленность. Прочитав черновик, Яо Шухань сказала, что я ошибся с тональностью.

Впоследствии я в силу разных причин откладывал работу над романом, занимаясь написанием новелл и рассказов. Вскоре после того, как я перебрался в Японию, неожиданно появилась надежда на публикацию моей первой книги. Тогда у меня вновь появилась идея написать еще одну книгу, но ввиду отсутствия хороших сюжетов я все тянул и тянул с ней, в итоге так и не взявшись за перо. Сейчас с момента убийства У Гуань прошло уже четыре года, с убийства Тан Ли и вовсе девять лет. Постепенно я позабыл и о первоначальном замысле, и о черновике. В это время весьма кстати наступили зимние каникулы, и Яо Шухань, имея свободное время, присоединилась ко мне в путешествии, вновь заговорив со мной о тех событиях. Я привел ее в бар моего японского друга, который был владельцем и по совместительству фокусником. Хозяин развлекал гостей, пока те беседовали. Он также был большим поклонником логики, мы познакомились с ним в книжном клубе. Позади барной стойки, на полке с алкоголем, помимо бутылок, стояли детективные романы с автографами писателей. В баре играли треки с альбома «Romantic Warrior» американской джаз-фьюжн-группы Return to Forever[52], название которого Содзи Симада[53] позаимствовал для своего романа «Таинственный рыцарь»[54]. Это был очень маленький бар: барная стойка и ряд стульев перед ней. Из-за снегопада в заведении были только мы двое.

– Еще стаканчик Laphroaig, – заказала Шухань на японском, изучением которого самостоятельно занималась в старших классах, и, хотя она не владела им в совершенстве, ее знаний было достаточно, чтобы без проблем вести бытовые диалоги.

– Налей мне еще «Хакусю»[55].

Мы сосредоточились на нашей беседе и выпивке, не оставив хозяину заведения шанса продемонстрировать нам фокусы. Несмотря на языковой барьер, он, похоже, понял, что наш сегодняшний разговор не из легких, поэтому не прерывал нас.

– Цюча, ты можешь понять мотив этого убийства? Полиция не слишком распространялась, кроме того, офицер Хун категорично заявил, что убийство имело двойное дно…

– Поскольку все привыкли исключительно к прагматичным мотивам убийств, то, естественно, они искали реальную причину и предположили ее и в этом случае. Сентиментальному мотиву не достает реализма. К тому же аффект, импульс, озарение – все это весьма индивидуально и вряд ли доступно пониманию стороннего наблюдателя.

Одетый в черную жилетку хозяин, чьи длинные волосы были собраны на затылке, поставил перед нами два стакана. Поблагодарив его, мы взяли напитки и одновременно сделали по глотку.

– У Фэн Лукуй в действительности были довольно радикальные взгляды на талант, свойственные обывателю, но довольно пессимистичные. В ее понимании талант – это некая «предопределенность», согласно которой одни от рождения – неограненные самоцветы, а другие – обломки черепицы. И как бы эти обломки ни старались, как бы ни полировали себя, они навсегда останутся лишь обломками. Так она считала и в отношении самой себя.

– Ты не согласен с такой точкой зрения?

– По правде говоря, мне уже давно нет до этого дела. Я начал писать, как только перешел в среднюю школу, и встречал огромное количество людей, представлявших из себя неограненные бриллианты. Они были гораздо талантливее меня в сочинении сюжетов, их языковое чутье было гораздо лучше моего, они снискали бо́льшую любовь, чем я. Среди них были те, кто, столкнувшись с неудачей впервые, тут же все бросали. Встречались мне и те, кто на протяжении долгого времени не развивал свой талант, и, хотя они писали очень долго и много, они не продвинулись ни на шаг, упустили свое время и, таким образом, утратили свою популярность. В то время, когда они были на гребне популярности, на их фоне я чувствовал собственную неполноценность, досадовал, что мой талант тощий, как щепка, и не стоит ломаного гроша. Однако, строго говоря, мы все потерпели неудачу, хотя пути, на которых мы ее потерпели, совершенно различны. Но неудача у всех одна. Поэтому в действительности не стоит придавать особое значение таланту. Как принять, что ты посредственность? Мы хотим верить, что этот мир в основе своей несправедлив; так оно и есть, это мир, в котором посредственности постоянно одерживают верх.

– И почему мне кажется, что ты еще больший пессимист, чем Фэн Лукуй?

– Потому что мне уже двадцать семь. – Я сделал еще один глоток. – Я уже не в том возрасте, когда душа полна радужных надежд относительно будущего. Я не жду от себя многого. Все потому, что когда ждешь чего-то грандиозного, то только и делаешь, что испытываешь постоянную тревогу, изводишь себя. Фэн Лукуй была слишком чиста душой. Она считала, что человеческое общество подчиняется тем же законам, что и природа, то есть строгим законам физики, поэтому давала оценку собственной жизни согласно четким критериям, которые можно измерить. Она считала, что если человек лишен таланта, то он не сможет преуспеть ни в чем. Она была слишком чистосердечна, настолько, что можно ей только позавидовать.

– Мы все были невинны.

– Да. Хотя не хочется в это верить или вспоминать, но отрицать этого нельзя. В таком возрасте никто из нас не живет сегодняшним днем, не вспоминает о прошлом – в таком возрасте все грезят о будущем. Говоря по существу, школа – это погоня за хорошими оценками на экзаменах ради хорошего будущего, это подготовка к предстоящей реальной жизни, поэтому все постоянно испытывают тревогу, боятся, что настоящая жизнь никогда не наступит. Потом, взрослея, мы выясняем, что жизнь – это просто жизнь, а между истиной и ложью вообще нет никакой разницы.

– Не продолжай. Каждый раз, когда ты выпьешь, ты столь красноречиво говоришь, что вгоняешь меня в депрессию. Я услышала достаточно.

– В таком случае давай поговорим на интересные тебе темы, – предложил я. – Ранее ты говорила, что пришла к заключению, что Е Шаовань – убийца Тан Ли. Я полностью с тобой согласен. Несмотря на то что все решили, будто у Е Шаовань не было мотива убивать Тан Ли, я думаю, все как раз наоборот. По моему мнению, только у нее он и был.

– После истории с У Гуань я могу понять мотивы любого убийцы.

– Нет. Не могу придумать ни одного достойного упоминания. Такой мотив тебе уже представила Фэн Лукуй.

– В самом деле? Только что перешедшая в школу ученица могла убить совершенно незнакомую ей старшеклассницу только по реалистичному и корыстному мотиву?

– Конечно. Причины поступка Е Шаовань также проистекают из тревоги, только ее тревога куда более реалистична. Она перевелась из другой провинции, одинокая и беспомощная, лишенная какой бы то ни было поддержки. Она очень волновалась, что может подвергнуться травле и издевательствам. В этот момент собственной уязвимости она случайно обнаружила ролевую модель травли в этой школе – Лу Ин и Тан Ли. Ей требовался универсальный способ обезопасить себя, чтобы никогда не испытать на собственной шкуре то, чему подверглась Тан Ли. Возможно, она обдумывала, как донести на Лу Ин школьному руководству, однако таким образом она спасла бы Тан Ли, но не искоренила бы травлю на территории школы, не смогла бы защитить себя. Но что, если сделать все это достоянием общественности, что, если позволить всем считать, что Лу Ин убила Тан Ли? Если произойдет нечто настолько ужасное и творимые ими в тайне издевательства вскроются, убийство человека можно рассматривать как травлю, как результат, к которому постепенно привели другие издевательства. Тогда травля в школе стала бы табу, и Е Шаовань смогла бы навсегда себя обезопасить.

– Это вполне разумная причина. Однако это всего лишь твое воображение.

– Как насчет того, чтобы в следующий раз узнать, как поживает Е Шаовань?

– Довольно. Я уже наигралась в детектива, мне уже столько лет, – с этими словами Яо Шухань подняла бокал. Обручальное кольцо на безымянном пальце ее левой руки ослепляло. – Ну а ты? Что собираешься делать? Продолжишь писать?

– По крайней мере, для начала допишу эту историю и посмотрю на реакцию, а там посмотрим.

– Я всегда думала, что ты веришь в собственный талант и поэтому не сдался после стольких лет писательства, разве нет?

– Конечно, нет. Действительно, иногда я ошибочно считаю себя весьма одаренным, моя уверенность не знает границ, особенно когда я принимаюсь за новый роман. Как в «Резном драконе литературной мысли»[56]: «Когда берусь за перо, дух наполняет слова. Когда откладываю перо, половина моего сердца уже отдана». Несмотря на то что, когда я начинаю писать новую книгу, я полон решимости и великих устремлений, когда я заканчиваю произведение, я чувствую невероятное разочарование, как будто впустую израсходовал те смыслы, которые собирался вложить, впустую потратил несколько месяцев жизни. Я крайне восхищаюсь Сизифом: он, по крайней мере, пытался вкатить камень на вершину горы, пусть безуспешно, но двигался вверх. А я что? Каждый раз начинаю спускаться с нее и стремительно скатываюсь вниз, как тот самый камень. К счастью, я еще не скатился в пропасть, у меня еще осталась надежда. Возможно, однажды я ее утрачу, и вот тогда я брошу писать. Но, по крайней мере, сейчас она все еще остается, поэтому я продолжу писать романы. К тому же в Японии я… – на этих словах я залпом осушил свой стакан, – не нашел никакой серьезной работы.