Когда Джейн вошла на кухню, Хильберто Мендес не вернулся ни к своему кухонному стулу, ни к кофе. Он стоял у раковины — спина прямая, плечи расправлены, лицо торжественно-суровое; таким, пожалуй, он бывает у входа в один из залов прощания, когда встречает скорбящих, пришедших в последний раз увидеть любимого человека.

Бут Хендриксон по-прежнему был пристёгнут к каталке — в положении «три четверти сидя». Хильберто затолкал ему в рот рулон марли и крепко заклеил губы армированным скотчем.

Даже лишённый голоса, минюстовский магнифико умел выражать презрение: подбородок задран, глаза прищурены, лоб гладкий. Джейн чувствовала, что под лентой его рот сложен в гримасу чистого высокомерия.

Она стояла рядом с каталкой и смотрела на него, проверяя собственную решимость, давая себе последний шанс свернуть с пути, на который она встала раньше. Но колебаний у неё не было.

— Я думала, что Шенек и Д. Дж. Майкл — две головы змеи, но они мертвы, а змея всё ещё жива. Мне нужно знать, кто стоит за этими твоими аркадийцами на самом деле, кто сидит на окончательном престоле. И ещё мне нужно знать очень многое.

Хендриксон покачал головой: нет, разыгрывая крепкого орешка, который не уступит ей даже сейчас, когда опасность предельна.

— Я могла бы допрашивать тебя так же, как допрашивала других, но ты лжёшь не хуже самого дьявола. Я не могу позволить себе быть обманутой, сорваться в погоню за призраком или попасть в ловушку.

Если бы с заклеенным ртом вообще можно было ухмыльнуться, Хендриксон ухмыльнулся.

— Есть только один способ, чтобы я доверилась тому, что ты скажешь.

Он приподнял бровь.

— В январе мы ещё жили в нашем доме в Вирджинии — через два месяца после смерти Ника. Случилось кое-что страшное. Я у компьютера, копаюсь в странных самоубийствах. Трэвис у себя в комнате, играет с кубиками LEGO. А я и не понимаю, что какой-то сукин сын воспользовался пистолетом для вскрытия замков и проник в дом. Он — в комнате моего мальчика, рядом с ним.

Лоб Хендриксона уже был не таким гладким.

— Этот тип очаровывает Трэвиса смешными историями. Подсылает его ко мне спросить, что значит «natsat», потом — «milk plus». Я думаю, это какая-то детская игра. Но это слова из «Заводного апельсина» Энтони Бёрджесса. В колледже книга сильно на меня повлияла, она подтолкнула меня пойти в ФБР. Трэвис приходит снова и говорит, что у него в комнате мистер Друуг, и тут до меня доходит. В романе нарко-съехавших ультранасильников называют droogs. Трэвис говорит, что мистер Друуг собирается научить его весёлой игре под названием «изнасилование».

Глаза Хендриксона стали бледно-зелёными лужами яда.

— Тогда я держу Трэвиса при себе, беру пистолет, обыскиваю дом — никого, только задняя дверь распахнута, — продолжала Джейн. — И тут звонит телефон. Это мистер Друг. Он говорит: если я продолжу копать смерть Ника и все эти самоубийства, они выкрадут моего мальчика и отправят его в ИГИЛ или «Боко Харам» — в сексуальные рабы, пока тем дикарям не надоест передавать его из рук в руки. Он говорит, что могут сделать то же самое и со мной — и тогда мы с сыном будем вынуждены видеть унижение и надругательства друг над другом.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула: говоря об этом — особенно этому человеку, — она чувствовала в себе жажду насилия, которой не смела поддаться.

Она снова посмотрела на Хендриксона.

— У этого мистера Друга был характерный голос — высокий баритон, и ещё особые речевые привычки, которые я говорила себе: не забуду никогда. Никогда. И я вас не забыла, мистер Друг. Когда вы полностью отошли от хлороформа — к тому моменту, как вы сказали, как вам нравится слушать, как хорошенькие девочки употребляют большие слова вроде гиперболы , — я вас узнала. Я вас узнала.

Она подошла к холодильнику, достала оттуда контейнер Medexpress и принесла на стол. Встроенный цифровой дисплей на лицевой панели показывал тридцать девять градусов по Фаренгейту — внутренняя температура, вполне в пределах зоны сохранности для содержимого.

Из своей кожаной сумки-тоут она достала отрезок резиновой трубки — для жгута, стерильную салфетку в фольгированной упаковке и шприц для подкожных инъекций.

Сквозь марлевый кляп и скотч Хендриксон издал вопросительные звуки, которые могли быть словами — настойчивым, срочным вопросом.

Джейн открыла контейнер Medexpress. Модульные охлаждающие блоки CryoMAX всё ещё были в основном замёрзшими.

Она достала из контейнера три щедрые ампулы с мутной янтарной жидкостью, уложенные в теплоизолирующие чехлы; на каждой был один и тот же номер партии — предназначенной для введения за один сеанс. Это были образцы, которые она взяла в доме Бертольда Шенека в округе Напа ранее в этом месяце, когда они с союзником проникли в загородный домик изобретателя механизма контроля наномашин.

Она хотела сохранить образцы как улику. Теперь это было больше, чем улика. Это было бесценным инструментом — и страшным правосудием.

Звуки, которые издавал Хендриксон, перестали быть «вопросительными» и стали «восклицательными»: приглушённый, но отчаянный протест.

— Мне жаль, но с вами иначе нельзя, — сказала она. — Иначе правды не получить, а мне отчаянно нужна правда, мистер Друг. К счастью, Шенек дал мне то, что нужно, чтобы выжать из вас правду.

Он начал биться в ремнях, раскачивая каталку, но ремни не дали ему вырваться.

Она подождала, пока он не выдохся, потом взяла ножницы и начала срезать правый рукав его белой рубашки.

Он пытался сопротивляться, но без толку.

Отрезанный рукав соскользнул на пол.

По голой руке у него пошла гусиная кожа. Бледный лоб блестел тонкой россыпью пота.