Оставив позади шоссе штата 73, мчась на запад по Newport Coast Drive и петляя из ряда в ряд, ковбойша наваливается на руль, челюсти сведены так, словно у неё столбняк. Какой бы сварливой она ни была, сейчас она молчит.

Сначала это молчание приятно, но вскоре начинает казаться подозрительным. Бут Хендриксон терпеть не может её ещё сильнее, чем терпеть не может других людей, и объясняет её молчание лихорадочным коварством пустоголовой идиотки.

— Не вздумай сделать какую-нибудь глупость, — предупреждает он.

— Фашистский ублюдок.

— Просто веди. Объезжай эти машины. Дави на клаксон.

Она яростно сигналит, но говорит:

— Нацистское дерьмо.

Хендриксон такие оскорбления всерьёз не пропускает. Никто ещё не называл его фашистом или нацистом — до сегодняшнего дня; это слова, которыми он пользуется против других.

— Слушай, милая, если одеваешься как ковбойское дерьмо на родео, лучше не обзывай других.

— Коммунистический кровосос.

— Что за нелепый, наполовину размером, «Стетсон»? — парирует он. — На взрослый ковбойский вид денег не хватило?

— Это форма, ты, придурок. Я работаю в тематическом ресторане. И я узнаю твой тип .

— Мой тип?

— Трепливый скупердяй, который чаевых не оставляет. Комми-нацистский козёл.

Ему до боли хочется ударить её пистолетом, выбить пару зубов, но вместо этого он выхватывает своё удостоверение Министерства юстиции и трясёт им перед ней.

— На следующем повороте направо.

— Ты хоть один день в жизни по-настоящему работал? — спрашивает она.

— Направо!

Она резко тормозит, машину заносит, и она скользит на новую улицу так, будто она — дитя гонщиков дерби на выживание.

— Ты сосал у своей мамочки, пока не смог сосать у государства.

Если бы они не были всего в минуте от ворот охраняемого посёлка, где живёт Саймон, всего в минуте от того, чтобы прижать Джейн Хоук, он застрелил бы эту наглую суку. Вместо этого — голосом, который ему хотелось бы контролировать лучше, — он говорит:

— Едь так, будто от этого зависит твоя жизнь.