В семь вечера того мартовского дня, под тяжёлым дождём без единого раската грома — ливень грохотал, как оркестр литавр, — Сара Холдстек наконец вышла из офиса агентства недвижимости Paradise Real Estate. Портфель — в левой руке, распахнутая сумка — на левом плече, правая свободна: чтобы, перекинув руку через грудь, выхватить из сумки пистолет. Она забралась в свой Ford Explorer, откинула мокрый капюшон плаща и поехала домой знакомыми пригородными улицами, на которые ненастье словно опустило странность, апокалиптическую мглу — под стать её настроению. И не в первый раз за последние два года ей казалось: где-то впереди сама реальность размывается, вымывается, так что она вот-вот доедет до осыпающегося края обрыва, а дальше — только бездонная, беспросветная пропасть. Серебряные иглы дождя прошивали тьму тайной и угрозой. Любая машина, что держалась за ней больше трёх кварталов, вызывала подозрение.

Пистолет Springfield Armory Champion калибра .45 ACP лежал в распахнутой сумке, поставленной на портфель, — под рукой, на пассажирском сиденье. Сначала Сара не хотела оружия такого крупного калибра, но в конце концов поняла: ничто меньшее не остановит нападающего так надёжно. Она провела многие часы на стрельбище, учась справляться с отдачей.

Когда-то она жила в закрытом посёлке под круглосуточной охраной, в доме площадью двенадцать тысяч квадратных футов, с видом на Тихий океан, и дом был полностью выплачен. Теперь у неё был дом вчетверо меньше, с жирной ипотекой на шее, в районе без ворот, без охраны, без вида. Начав почти без денег, к сорока годам она сколотила небольшое состояние — как агент по недвижимости в Южной Калифорнии, брокер и толковый инвестор, — но к сорока двум у неё большую часть отняли.

В сорок четыре, хотя и с горечью, она всё же была благодарна, что её не оставили ни с чем. Однажды уже когтями выбравшись наверх, она сохранила достаточно активов, чтобы начать подъём заново. На этот раз она не повторит ошибку, которая её погубила: замуж она больше не выйдет.

На улице, где жила Сара, ливнёвка не справлялась: вода разливалась мелкими озёрами в каждой низине. Ford взметал крылья воды — ложное обещание волшебного полёта. Она сбросила скорость и свернула в свой проезд. В некоторых окнах горел свет — программа «умного дома» после наступления темноты и в её отсутствие создавала иллюзию, будто кто-то есть дома и жизнь кипит. Сара нажала кнопку пульта гаража и, пока ворота поднимались по направляющим, положила раскрытую сумку себе на колени. Она въехала внутрь, и барабанная дробь дождя по крыше ослабла, сменившись для неё куда более желанным электронным визгом сигнализации — он давал ощущение безопасности, которого она не испытывала с самого утра, как только вышла на работу.

Двигатель она не заглушила. Двери по-прежнему заперты; левой ногой она крепко давила на тормоз, правая была готова к газу, и Сара переключилась на задний ход. Снова нажала на пульт и переводила взгляд с одного бокового зеркала внедорожника на другое, наблюдая, как опускаются большие секционные ворота. Если кто-то попытается юркнуть под них, датчик движения заметит незваного гостя и, в целях безопасности, поднимет ворота. И тогда, как только полотно ворот поднимется выше крыши «Эксплорера», она уберёт ногу с тормоза, вдавит газ в пол и рванёт задним ходом — в проезд, на улицу.

Если повезёт, она успеет переехать того сукина сына, который за ней пришёл.

Нижняя планка ворот мягко стукнула о бетон. В гараже она была одна.

Сара поставила внедорожник на «паркинг», затянула стояночный тормоз, заглушила двигатель и вышла. Последние струйки выхлопа протянулись в воздухе. Машина стряхивала с себя дождь на бетонный пол и тихо потрескивала, остывая.

Отперев дверь из гаража в дом, она вошла в прачечную, повернулась к клавиатуре и набрала четырёхзначный код, снимающий дом с охраны. Тут же она перевела сигнализацию в «домашний режим»: активными оставались только датчики на дверях и окнах, а внутренние датчики движения засыпали, позволяя ей свободно ходить по дому.

Она повесила плащ на крючок — с него капало на кафель. Сумка на левом плече, портфель в правой руке, Сара открыла внутреннюю дверь прачечной и шагнула на кухню, на мгновение слишком поздно понимая: воздух густо пропитан ароматом свежесваренного кофе.

У столика в кухонном уголке стояла незнакомка с пистолетом. На столе — кружка кофе и экземпляр сегодняшней Los Angeles Times с кричащей шапкой: ДЖЕЙН ХОУК ОБВИНЕНА В ШПИОНАЖЕ, ГОСИЗМЕНЕ, УБИЙСТВЕ. Ствол был удлинён глушителем, а дульный срез — тёмный и глубокий, как червоточина, соединяющая эту вселенную с другой.

Сара остановилась, ошеломлённая не только тем, что в дом проникли, невзирая на все её меры предосторожности, но и тем, что незваная гостья была женщиной.

Лет двадцати с небольшим, с длинными чёрными волосами, разделёнными пробором посередине лба и заправленными за уши; с глазами — такими же чёрными и прямыми, как дульный срез пистолета; без макияжа и помады — и без всякой нужды в них; в очках с тонкой проволочной оправой; в чёрном спортивном пиджаке, белой рубашке и чёрных джинсах, — она казалась суровой и вместе с тем красивой, и отчего-то не от мира сего, словно Смерть сменила имидж и наконец-то раскрыла свой истинный пол.

— Я не пришла причинять вам вред, — сказала незнакомка. — Мне просто нужна кое-какая информация. Но сначала положите сумку на столешницу и не тянитесь к пистолету, который в ней.

Хотя Сара подозревала, что надеяться обмануть эту женщину — глупость, она услышала собственный голос:

— Кто бы вы ни были, я не такая, как вы. Я всего лишь агент по недвижимости. У меня нет оружия.

— Два года назад вы купили Springfield Armory Super Tuned Champion — с неподвижным прицелом Novak низкой посадки, полированными экстрактором, выбрасывателем и подающей рампой, с удлинённым предохранителем King. Вы заказали спусковой крючок типа A1, точно настроенный на усилие спуска в четыре фунта, и велели обработать весь пистолет под ношение — снять фаски, округлить все кромки и углы, чтобы при быстром извлечении он нигде не цеплялся. Вы, должно быть, изрядно покопались, чтобы составить такой заказ. И наверняка провели много часов на стрельбище, учась обращаться со стволом, потому что затем вы подали на разрешение на скрытое ношение — и получили его.

Сара положила сумку на столешницу.

— И портфель тоже, — распорядилась незнакомка. — И даже не думайте швырнуть его в меня.

Когда Сара подчинилась, взгляд её прилип к ближайшему ящику со столовыми приборами — там лежали, среди прочего, французский поварской нож и тесак.

— Если только вы не чемпионка по метанию ножей, — сказала незнакомка, — вы никогда не успеете воспользоваться этим. Разве вы не слышали, как я сказала: я не собираюсь причинять вам вред?

Сара отвернулась от ящика.

— Слышала. Но не верю.

Женщина помолчала, глядя на неё, и сказала:

— Если вы так умны, как мне кажется, вы ко мне оттаете. Если вы не настолько умны, всё станет некрасиво — хотя могло бы и не стать. Садитесь за стол.

— А если я просто выйду отсюда?

— Тогда мне всё-таки придётся немного вас ранить. Но вы сами на это напроситесь.

Лицо незнакомки — сила его черт, чёткость линий, тонкость — было таким же кельтским, как любое лицо в Шотландии или Ирландии. Но эти глаза — настолько чёрные, что зрачки и радужки сливались воедино, — как будто принадлежали другому лицу. Этот контраст почему-то тревожил: словно лицо могло оказаться маской, и всякое выражение на нём — ненадёжно, а правда, которую обычно читают по глазам, пряталась в их темноте.

Хотя Сара и обещала себе, что больше никогда никому не позволит себя запугать, после короткой дуэли взглядов она села туда, куда ей велели.