Если учесть металлические стеллажи, набитые всем подряд — от чистящих средств до Библий, — деревянный вертеп с запеленатым младенцем Иисусом, с кривым нимбом, прикрученным проволокой к голове, пластмассовых животных с неправдоподобными выражениями обожания и фигуры в натуральную величину, уставившиеся на тебя реалистичными стеклянными глазами, то эта кладовка без окон и в обычное время была бы странным местом, а сейчас — и вовсе жутким.

Когда стихли последние голоса, когда больше не хлопали двери, когда на парковке больше не завёлся ни один двигатель, когда тишина продержалась две минуты, три, Санджай и Тануджа поднялись из своего укрытия за верблюдами и прошли между волхвами.

Санджай осторожно приоткрыл дверь и увидел кромешный коридор, освещённый лишь светом, что проливался из кладовки ему за спину и отпечатывал на полу его тень — распухший, искажённый силуэт, словно это была не просто тень, а изображение какой-то сущности, что вселилась в него и теперь, здесь, явилась наружу. Он высунулся и посмотрел на развилку коридоров. Темнота и тишина были полными.

— Думаю, мы одни.

— Ты заметил рядом с церковью приходской дом? — спросила Тануджа.

— Нет. Может быть. Не знаю.

— Если он есть, нам нельзя включать свет возле окон. Пастор или кто-нибудь ещё может увидеть.

На случай землетрясения у двери в розетку был включён аварийный фонарь, постоянно стоявший на зарядке. Скорее всего, такие фонари были развешаны по всему зданию.

— Слишком ярко, — решила Тануджа.

— Свечи, — сказал Санджай. — В церкви без свечей не бывает.

Они нашли две полки с коробками свечей: длинные тонкие — для алтаря, и другие, разных размеров. Ящики с фарфором и стеклянной посудой, очевидно использовавшимися на церковных обедах. Они поставили по толстой свече в три стеклянных стакана.

— В ризницу бы заглянуть: там должны быть спички, — сказал Санджай.

— И на кухне, — предложила Тануджа. — Кухня ближе, и мы всё равно туда идём.

Санджай включил аварийный фонарь, прикрыл линзу ладонью и повёл сестру по коридору — мимо церковных кабинетов — к кухне, пока она несла три стакана со свечами.

На двух кухонных окнах были жалюзи. Санджай опустил их до конца. Светя фонарём, он обшарил ящики в поисках спичек, но нашёл газовую зажигалку на бутане с длинной гибкой металлической шейкой.

Тануджа поставила стаканы на кухонный стол, и Санджай зажёг свечи факельным языком бутанового пламени. Потом он выключил фонарь. Янтарное мерцание, дрожавшее над фитилями, было приглушённым и уж точно не просачивалось из-под жалюзи настолько, чтобы это заметили снаружи.

Они ещё не ужинали, когда заявились Линк Кросли и двое его подручных, а последующие события вечера отточили их голод до остроты.

Первый из двух холодильников Sub-Zero был почти пуст — там стояли только бутылки воды и Diet Pepsi. Среди прочего во втором холодильнике лежали нарезанная ветчина, болонья, разные сыры, помидоры, горчица, майонез, салат, и наполовину пустой пакет булочек с кунжутом — всё для бутербродов для одного или нескольких сотрудников церковной канцелярии.

В одном из овощных ящиков Sub-Zero бутылка хорошего шампанского была спрятана под упаковкой салата ромэн — словно присутствие шампанского на церковной кухне должно было быть чем-то постыдным. А может, её припрятали для сюрприза ко дню рождения, потому что в другом ящике, под двумя упаковками ростков фасоли, лежали четыре бокала для шампанского.

— Возьми два бокала. Я открою бутылку, — сказал Санджай.

— А стоит? — засомневалась Тануджа.

— А почему нет?

— Мы ещё не выбрались из леса.

— Считай, что это для восстановления сил.

— Мы даже не знаем, в чьём мы лесу.

Он отнёс бутылку к раковине — на случай, если она вспенится при открытии.

— Если мне придётся есть болонью, я запью её вот этим.

— Может, из этого леса вообще нет выхода, — сказала Тануджа.

— Метафора леса себя исчерпала, — объявил Санджай, сдирая фольгу с мюзле, удерживавшего пробку. — Мы Гензель и Гретель, и ты знаешь, чем там всё заканчивается. Они находят дорогу из леса, а карманы у них набиты жемчугом и драгоценностями.

Ставя бокалы на стол, Тануджа сказала:

— Мы опять поменялись ролями. Я — сплошной нуар, а ты — Мистер Оптимист.

Санджай скрутил проволоку мюзле.

— Кто бы ни охотился за нами, они не так плохи, как злая ведьма. Это не сверхъестественные силы.

— Это нечто , — сказала она. — Не просто очередные заурядные социопаты. У них странное моджо.

Пробка пискнула, упираясь в стекло. Глухой хлопок, который при других обстоятельствах звучал бы празднично, сейчас праздничным не показался. Бутылка выпустила кружевные ленты пены, зашипевшие в нержавеющей раковине.

Санджай разлил шампанское.

— У нас самих есть своё моджо. Мы заманим их в печь и всех до одного поджарим.

— Чотти бхай , метафора Гензеля и Гретель исчерпана уже сверх меры.

— Я твой младший брат всего на две минуты, бхенджи . Достаточно взрослый, чтобы пить.

Он поставил бутылку и поднял бокал.

— За несокрушимых близнецов Шукла. Мы — выжившие.

Её глаза широко раскрылись в свете свечей.

— Не шути, Санджай. Мне страшно.

Ему было больно слышать эти слова, и сердце наполовину разрывалось от того, что, по правде, он ничем не мог её успокоить. Он мог только чокнуться с ней и выпить.

Помедлив, она тоже отпила шампанского. Потом предложила второй тост:

— За дорогих Баап и Маи , всегда с нами.

Он не верил, что их давно умершие отец и мать всегда с ними, но своей любимой сестре никогда не говорил обратного.

— Всегда с нами, — согласился он, и вместе они потягивали ледяное и восхитительное шампанское.