Включая свет впереди себя и выключая его за собой, Джейн обходила дом, чувствуя гнетущее давление этой чрезмерности: глубоко прорезанная лепнина и декоративные панели, хрустальные люстры; драпировки из экзотического шёлка с задрапированными ламбрекенами и краями, отделанными кистями; французская мебель со сложной инкрустацией, узорами и сюжетными сценами; тут — позолота, там — серебряная поталь. Где полы были не из известняка, там лежали широкие ореховые доски. Многочисленные старинные персидские ковры — Tabriz, Mahal, Sultanabad — были изумительны. Некоторые лампы, похоже, были от Tiffany, другие — от Handel.

В безумном контрасте с перегруженным, но гармоничным декором буйные абстрактные полотна могли быть работами знаменитых художников. Джейн не знала наверняка. Как и большинство современного искусства, они не интересовали её ничуть не больше, чем перепутанный ветром, спрессованный дождём, выгоревший на солнце мусор, который время накапливало рвотными грудами вдоль растрескавшихся, в выбоинах, калифорнийских шоссе, пока некогда золотой штат варился в правительственной коррупции на пути к банкротству.

Дом построила Сара Холстек, но Джейн подозревала, что лихорадочный декор — целиком заслуга Саймона Йегга, собрание «сокровищ», накопленных в его браках по расчёту.

То, что ей было нужно, она нашла на подземном уровне, слишком роскошном, чтобы назвать его подвалом. Гараж, рассчитанный на восемь машин, сейчас вмещал Rolls-Royce, Mercedes GL 550, Cadillac Escalade и Lamborghini. Там были шкафы с инструментами и верстак и одна из тех досок на колёсиках, на которой механик может лежать, закатываясь под машину, и гидравлический подъёмник — всё это говорило о том, что Саймон не только коллекционировал автомобили, но и любил возиться с ними. Остальную часть уровня занимали большой винный погреб с просторным дегустационным залом и домашний кинотеатр на пятнадцать мест.

В отделанном с изыском кинотеатре был подлинный французский фасад, приёмная зона с кассой, вестибюль со стойкой со сладостями и основной кинозал, который сам по себе был примерно тридцать пять на пятьдесят футов. Под землёй — без окон — и тщательно звукоизолированный, чтобы даже самая громкая киномузыка и звуковые эффекты не тревожили людей в других частях дома, этот зал давал идеальное — хоть и неуместно гламурное — место для длительного и жёсткого допроса.