Это изнеможение ощущалось как реальное присутствие — закутанное нечто, лежащее у неё на шее; его толстые плащи тяжело давили на плечи. Всегда наступает миг, когда железная воля и решительное сердце уже не в силах компенсировать усталость ума и мышц. Перед глазами у неё расплывалось от изнурения — и если бы она осталась на дороге, она стала бы опасна и для себя, и для других.

В 23:50, неподалёку от Стоктона, плотная облачность поредела. Ещё дальше к югу, когда ночь сбросила последние лохмотья облаков, Джейн съехала с межштатной автомагистрали I-5 у небольшого посёлка Лэтроп — там она снимет номер на ночь.

Но сперва она остановилась на обочине на окраине городка, вышла из машины и прошла несколько шагов в луг. Небо было морем солнц, плывущих в вечной тьме, которую смягчал лишь их свет. Ближайшее из всех солнц, согревающее землю, было на много часов ниже восточного горизонта. Когда оно взойдёт, оно откроет мир чудес — мир, на который была щедро излита такая природная красота поразительной глубины и сложности, что честное сердце видело в ней смысл и томилось жаждой узнать . И в ночи, как сейчас, и в утреннем свете были мужчины и женщины, которые сочиняли музыку, писали стихи и романы, исследовали новые лекарства, вели войны против зловредных сил, делали тяжёлую и честную работу, растили семьи, любили, заботились, надеялись. Дыра в земле, её галереи, превращённые в музей для демонстрации творений жестокости и ужаса, — вот что, по мнению Анабель, было истиной мира; но это не было истиной мира. Эта «истина» была заблуждением тех, для кого жизнь — не больше чем состязание за власть; тех, кто либо не видел, либо отказывался видеть красоту и чудо мира; тех, кто не хотел находить никакого смысла за пределами самих себя; тех, кто жил ради контроля, чтобы указывать другим, что делать, думать и во что верить, и кто упивался тем, что давит тех, кто не желает подчиниться. Даже если было неизбежно, что развивающиеся технологии дадут им абсолютную власть, которой они жаждали, им всё равно нужно было сопротивляться. Если бы в тот самый миг, когда возникла вселенная и внутри звёзд родился свет, даже тогда всё было бы устроено ради тирании и рабства, — она предпочла бы быть проклятой, но не иметь такого будущего ни для себя, ни для своего ребёнка. Если бы они заставляли её брести по крови и никогда не позволяли бы найти приветливый берег, она всё равно искала бы его до самой смерти. А если бы они добивались адского преображения этого мира, она дала бы им сам Ад, распахнув для них дверь.

А теперь — мотельный номер. Подушка. Усталость и горе, благодать и благодарность. Мгновенный сон. И с приходом утреннего солнца — чудо и ужас всего этого.