Городок Боррего-Спрингс так же далёк от жизненного опыта Картера Джергена, как любое место на Луне. Будь он из тех, кто верит в ад, он назвал бы это местечко превью сатанинского царства.

Датчик температуры на панели VelociRaptor утверждает, что на улице восемьдесят восемь градусов по Фаренгейту. Но пока они с Дюбозом идут по «центру», если это вообще можно так назвать, день кажется куда жарче. Летом здесь, наверное, по большинству дней бывает сто двадцать. Воздух настолько сухой, что он раз за разом облизывает губы, чтобы те не потрескались, а пазухи, кажется, съёживаются внутри черепа.

В Боррего-Спрингс, где нет огромных пространств бетона и асфальта, раскинулись ещё более огромные пространства голой песчаной земли. С трёх сторон на горизонте поднимаются горы, а с четвёртой они нависают ближе — голые скальные зубцы, такие же суровые, как утёсы, к которым Зевс приковал Прометея и посылал орла ежедневно вырывать ему печень за преступление — за то, что он подарил людям огонь. Пустыня окружает город и вторгается всюду; то тут, то там торчат высохшие кусты, а уж гремучих змей, ядовитых ящериц и тарантулов размером с баскетбольный мяч, должно быть, здесь в изобилии. Полосы торговых центров и отдельные магазинчики «облагорожены» галькой, кактусами и диковинными раскладками камней, которые, похоже, должны нести какой-то мистический посыл.

Пыльные деревья высажены вплотную к стенам домов — чтобы давать тень. Но в деловом квартале почти нет ничего, кроме редких пальм, торчащих из маленьких «окошек» в асфальте и бетоне и отбрасывающих жалкие клочки тени. Они выглядят жалко, отчаянно — словно мечтают, чтобы их выкопали, упаковали корни в короба и увезли грузовиком во Флориду.

Солнце слепит от голой земли, от мостовой, от зданий и окон; всё это накапливает жар и излучает его обратно. Весь город — как одна гигантская печь для пиццы.

Единственная трава, кажется, находится в самом сердце Боррего-Спрингс — в месте под названием Кристмас-Сёркл, в парке, где деревьев сравнительно много, в основном пальмы и вечнозелёные; парк окружён кольцевым движением, от которого семь улиц расходятся лучами, как спицы от ступицы колеса.

Джерген чувствует себя выброшенным на чужой берег — чужаком, потерпевшим кораблекрушение. Ресторанчик «пицца и пиво». Такерия. Мексиканский гриль и бар. Кофейня. Алкомаркет. Ни малейших признаков французского или североитальянского ресторана, или хоть какого-нибудь места с утончённой средиземноморской кухней. Даже суши нет. Он подозревает, что в любой здешней забегаловке посетителя в футболке, шортах и сандалиях примут как должное. Заглянув в витрину художественной галереи, он не видит ни одной вещи, которая подпадала бы под какое бы то ни было определение искусства, известное ему. Повсюду пикапы, джипы и внедорожники. До лета ещё месяцы, однако у всех загар — будто они и слова «меланома» не слышали; и люди здесь странно общительные. Большинство встречных — совершенно посторонние — обращаются к ним: «Прекрасный день», «Добрый день», «Хорошего дня!» — и это самое инопланетное во всём месте, хотя не для Дюбоза: тот улыбается и отвечает на приветствия.

— Почему ты разговариваешь с незнакомыми людьми, будто вы знакомы? — наконец спрашивает Картер. — Нам нельзя привлекать к себе внимание.

— Ты привлекаешь к себе внимание тем, что не отвечаешь, когда к тебе обращаются.

— Они же чужие. С какой стати мне вообще переживать, считают ли они день хорошим или хотят, чтобы у меня он был таким же? Что с ними не так? С чего это их так волнует, чтобы у меня не был паршивый день?

— Просто расслабься, Картер Нортрап Джерген-третий, и ищи что-нибудь необычное.

— Здесь всё необычное. И я четвёртый, а не третий.

— Вот это многое объясняет.

— В каком смысле?

— Качество любого генофонда, — сказал Дюбоз, — ухудшается тем сильнее, чем больше поколений в нём прожито при том, что, к несчастью, новых кровей в него вливалось слишком мало.

Джерген подумывает заметить, что семьи Нортрапов и Джергенов, в отличие от некоторых, не могут похвастаться многочисленными парами двоюродных супругов на фамильном древе. Но ему слишком жарко и слишком тягостно от навеянной пустыней хандры, чтобы ввязываться в препирательства.