Около Косо-Джанкшен Джейн съехала с шоссе США 395 на площадку отдыха с общественными туалетами. На парковке больше не было ни одной машины.

Голое синее небо в начале пути, пока они шли на север, приобрело более сдержанный вид. Теперь оно было монастырски-серым до самого горизонта, нависало низко, и казалось, что вот-вот накроет их последней зимней непогодой.

Словно стая, которую она видела раньше, угадала её маршрут и прилетела вперёд, чтобы ждать, — девять воронов сидели на линии электропередачи через равные промежутки.

Джейн срезала пластиковые стяжки с запястий Бута Хендриксона и позволила ему воспользоваться мужским туалетом. Она пошла с ним, подождала, пока он вымоет руки, и отвела его обратно к Explorer. Затем снова стянула ему руки стяжками — запястье к запястью и через ремень, как и прежде.

Достаточно уверенная в том, что контроль сохраняется, она оставила его одного в машине. Пока она шла к женскому туалету, девять воронов сидели на проводе — торжественные, зловещие; смотрели на неё сверху вниз и шевелили длинными серыми клювами, будто беззвучным хором.

Когда она вернулась, Хендриксон сидел точно так же, как она его оставила, — покорный, как воспитанная собака, но не столь «включённый». Он говорил только когда к нему обращались — и казалось, медленно уплывает в какой-то внутренний ландшафт, откуда в какой-то момент может и не вернуться. Джейн была убеждена: его состояние куда меньше связано со сбоем механизма контроля, чем с психологическим уходом в себя — или распадом.

Они продолжили путь через северо-западный угол пустыни Мохаве и вышли из неё у озера Оуэнс. К тому времени, как они добрались до Лоун-Пайна, где Джейн остановилась заправиться и купить еды, они были уже на высоте 3700 футов и двигались в иной мир: Сьерра-Невада тянулась к западу, а по обе стороны шоссе шёл Национальный лес Иньо.

В придорожной забегаловке она взяла еду с собой — четыре чизбургера и две Diet Coke. Хендриксон не хотел ничего, но Джейн снова срезала стяжки и велела ему есть — и он ел.

День стал холоднее. Пока они ели, Джейн держала двигатель заведённым — и ради тепла, и ради музыки. Артур Рубинштейн играл Бетховена: Сонату № 21 до мажор, op. 53.

На этот раз она не фиксировала ему руки. Он был полностью выжат — без малейшего потенциала к самостоятельным действиям; казалось, от человека осталась одна оболочка.

Они вернулись на шоссе под Бетховена — Соната № 18 ми-бемоль мажор, op. 31, № 3, — и, двигаясь дальше на север, Джейн поймала себя на том, что теперь ей нужен только Рубинштейн, вероятно величайший пианист из всех, кто когда-либо жил. Говорили, что композитор Ференц Лист мог быть ещё больше — но он жил до того, как появились записи.

Джейн понимала, почему сейчас ей подходит только Рубинштейн. Её пункт назначения — место такой степени зла, что, даже если она вернётся живой, она может вернуться иной: в чём-то изменённой, в чём-то уменьшившейся от пережитого. Хотя она была пианисткой куда меньшего дара, чем Рубинштейн, она умела слышать чистую радость, с которой он играет, чувствовать радость, с которой он принимает жизнь, — и ей хотелось взять с собой как можно больше его музыки в эти последние часы перед Тахо, пока она ещё способна так глубоко на неё откликаться.

По мере того как шоссе уверенно поднималось всё выше, небо опускалось, а солнце отступало — так, что за равномерной серой пеленой уже нельзя было понять, где оно находится. Поднялся ветерок: он гнал по дороге пыль и труху, прострачивал воздух мёртвыми сосновыми иглами.

Через час после Лоун-Пайна, когда они подъезжали к Бишопу, электронное дорожное табло сообщило: из-за погодных условий впереди Дорожная патрульная служба Калифорнии требует, чтобы все машины, следующие в сторону Маммот-Лейкс и дальше на север, надели цепи на колёса.

Джейн остановилась на сервисной станции, купила пластиковые цепи и оказалась третьей в очереди на установку.

Хендриксон закрыл глаза. Казалось, он спит. Губы у него двигались, будто он складывал слова, но звука не было.

Когда цепи поставили, Джейн отвела внедорожник в сторону, но не сразу вернулась на шоссе. Прежде чем начать последний, длинный отрезок пути, она собиралась быстро позвонить Гэвину и Джесси — и тогда выяснилось, что её одноразовый телефон разрядился.

За почти три месяца лишь дважды прежде события так захлёстывали её, что она забывала следить, чтобы телефон был заряжен. Ей стало стыдно за такую оплошность, хотя внезапная тревога, которая её накрыла, была чрезмерной — суеверной реакцией на простое упущение. Трэвиса не отнимут у неё только потому, что она дала телефону сесть. Он в безопасности — с Гэвином и Джесси. Он счастлив и в безопасности — со своим пони и с немецкими овчарками.

Зарядка уже была воткнута в разъём на панели и устроена в подстаканнике. Джейн закрепила в ней телефон. В зависимости от погоды она сделает остановку для звонка либо в Маммот-Лейкс, либо — дальше по дороге — в крошечном городке Ли-Вайнинг.

Рубинштейн играл Первый фортепианный концерт Чайковского си-бемоль минор, op. 23, с Миннеаполисским симфоническим оркестром.

Хендриксон, не открывая глаз, прошептал:

— Головы внутри голов, глаза внутри глаз…