В клубном кресле, окутанный розоватым светом, Гэвин заметил на столике твёрдую обложку «Чёрных орхидей» — детектива о Ниро Вульфе, написанного Рексом Стаутом. Казалось, на каждом столике в круге кресел лежит свой роман о Ниро Вульфе, и в каждом где-то торчит закладка.

Заметив интерес кузена, Корнелл сказал:

— Я недавно прочитал сочинения философа Иммануила Канта. Мне нужно было облегчение. Ты читал детективы о Ниро Вульфе?

— Боюсь, не доводилось, — ответил Гэвин.

— Я все романы о Ниро Вульфе уже читал, — сказал Корнелл, — но их стоит перечитывать. А вот Иммануила Канта — не особо.

Сделав состояние и испугавшись и его размера, и той лёгкости, с какой оно досталось, и будучи сам отстранённым от жизни, как её знают большинство людей, Корнелл решил провести оставшиеся годы — закончится мир или нет — за чтением о жизни, описанной другими.

— Ты всё ещё избегаешь новостей? — спросил Гэвин.

— Ни газет, ни журналов, ни радио. Телевизор один, и я включаю его на минуту каждый день — просто чтобы проверить, идут ли ещё передачи. Если идут — значит, конец времён не наступил, хотя те крохи, которые я успеваю увидеть, убеждают меня: мой прогноз общественного распада верен. Я готов переждать тридцать месяцев варварства между цивилизациями.

Как и маленький голубой домик у въезда на участок, большая комната внутри сарая и подземный бункер были подключены к общей электросети. Если общество рухнет, как предсказывал Корнелл, он сможет переключиться на генератор, спрятанный в подземной шахте и питающийся от пропана из огромного резервуара, зарытого неподалёку. По его расчётам, пропана хватило бы на четырнадцать месяцев работы бункера и сарая, потому что оба были настолько хорошо утеплены, что почти не требовали ни отопления, ни охлаждения; если же он уйдёт в бункер и не будет пользоваться комнатой в сарае, он сможет продержаться примерно тридцать месяцев, как и планировал.

— Тридцать месяцев — это если всё рухнет и потом восстановится? — спросил Гэвин.

— Если по прошествии тридцати месяцев коммунальные службы снова начнут работать, значит, есть шанс, что из распада нынешнего общества возникнет новое. Но если через тридцать месяцев коммунальные службы так и не заработают, их уже не восстановят при моей жизни — если вообще когда-нибудь.

— И что тогда? — спросил Гэвин, как спрашивал и прежде.

— Тогда неизбежное, — сказал Корнелл, как говорил всегда. Он улыбнулся. — Так, значит, ты приехал пожить в моём маленьком голубом доме.

— Ты должен понимать, какой риск берёшь, если приютишь нас.

— Надвигающийся распад — вот предельный риск.

— И всё же ты должен кое-что знать. Мы с Джесси оказали услугу одной подруге — её разыскивает ФБР.

— Преступнице?

— Праведной беглянке. Она…

Корнелл поднял руку, останавливая Гэвина.

— Дай мне, пожалуйста и спасибо, краткую «ногтеулиточную» версию. После детективов о Ниро Вульфе я хочу прочитать всё, что написал мистер Генри Джеймс. Мне понравился «Поворот винта» — очень винтовой, очень винтанутый, — а автор он был занятой, занятой: при жизни издал больше ста двадцати книг, куда больше, чем ты.

— Тогда коротко, — сказал Гэвин. — Нашу подругу разыскивает ФБР и кое-кто по-настоящему плохой. Она вдова…

— …и боится, что те, кто хочет убить её, убьют и её сына, — договорил Корнелл, как будто уже держал нить разговора в руках. — Поэтому она спрятала его у вас.

— Да, — сказал Гэвин. — Мы спрятали у себя Трэвиса.

— Мне было бы спокойно, если бы меня спрятали у тебя, — сказал Корнелл, — но мне ещё спокойнее в моём бункере, без обид.

— Никаких обид. В общем, случилось худшее: за нами пришли. Прошлой ночью мы едва успели уйти, ушли по бездорожью и оторвались. Теперь нам нужно залечь.

— Я знаю, что такое «залечь». В детективах о Ниро Вульфе людям иногда приходится залегать. И у мистера Дэшила Хэммета тоже. И даже у мистера Чарльза Диккенса. Я особенно думаю о беглом каторжнике, Мэгвиче, в начале «Больших надежд».

Гэвин подался вперёд в кресле.

— Это сейчас реальная жизнь, Корнелл. Реально плохие люди, реальная угроза, не история у Диккенса и не у Дэшила Хэммета.

— Между ними нет существенной разницы, кузен. Думаю, Платон бы согласился. Только он мёртв. Прими мои соболезнования. Когда я возвращаюсь к чтению художественной литературы — а я надеюсь сделать это через минуту-другую, пожалуйста и спасибо, — это и есть моя реальная жизнь. А теперь вы поживёте в моём маленьком голубом доме, заляжете и обо мне не беспокойтесь.

Он «гармошкой» распрямился из кресла: все складки его длинных рук и ног разошлись, и, поднимаясь, он глубоко вдохнул — словно сейчас выдаст звук мехов, но он только вздохнул и сказал:

— Ключ от дома у тебя уже есть.

— Да. Спасибо, Корнелл.

— Ни слова больше. Ни слова. — Он накрыл большими ладонями уши. — Ни слова больше.