День был ясный, солнце жарило, как печка. Среди растительности в центре Москвы было не так жарко. Не хотелось вставать с этой лавочки, но обеденный перерыв подходил к концу. Сквер раскинулся на задворках здания, где размещались отделы 2-го Главного управления КГБ СССР — контрразведки. Подполковник Аверин закурил, с досадой оценив худеющую сигаретную пачку — снова где-то добывать сигареты. Москва снабжалась лучше остальных городов бескрайнего Союза, но приходилось напрягаться с приобретением нужных товаров. «Покупай блоками, — советовала невеста Шурочка. — И существенно облегчишь себе существование. А лучше бросай — и целой проблемой меньше». Совет был ценный — и первый, и второй. Также следовало бросить есть, пить и носить одежду. Мудрым советам он не внимал, да и Шурочка давно не невеста — данную ступень она так и не перешагнула, уехала лечить тоску в Ленинград и уже полгода не подавала признаков жизни.

По дорожке торопливо прошли две сотрудницы со смутно знакомыми лицами — возвращались с обеда. Одна была постарше, но миловидная, другая молодая — но так себе. Просто находка для Буриданова осла! Обе улыбнулись, поздоровались: «Доброго денечка, Павел Андреевич. Как жизнь молодая?» Он задумчиво проводил коллег глазами. О том ли думал? Тема, кстати, интересная — как часто в 37 лет становятся подполковниками? Оснований немного, либо есть хороший покровитель (как, например, у Юрия Чурбанова — уже не заместителя, слава богу, министра внутренних дел), либо человек просто хорошо работает.

За решеткой ограды гудела Москва, автомобили в потоке прокладывали дорогу. Спешил по тротуарам занятой народ. Сезон отпусков никак не влиял на загруженность городских улиц. Для первого в мире государства рабочих и крестьян наступали странные времена — хотя внешне на образе жизни они пока не отражались. Три месяца назад на апрельском пленуме ЦК КПСС молодым и энергичным генсеком был объявлен курс на реформирование системы под лозунгом ускорения социально-экономического развития страны. Появился термин «перестройка». Менять систему никто не собирался, но что-то с ней делать все же предполагалось. Звучали призывы не топтаться на месте, ускорить развитие по социалистическому пути — на основе использования достижений научно-технического прогресса, активизировать человеческий фактор, изменить порядок планирования. Главная задача — интенсификация экономики и ускорение научно-технического прогресса. О демократизации, гласности, переменах в экономическом секторе еще не говорили, но в воздухе уже нечто витало. Майская ленинградская речь Горбачева еще сильнее взволновала общественность. Назревали перемены — пока незначительные. Признавались отдельные недостатки существующей социально-экономической системы. Для их устранения предполагался ряд кампаний административного характера: то самое загадочное ускорение развития народного хозяйства, автоматизация с компьютеризацией, антиалкогольная кампания, борьба с нетрудовыми доходами, контроль производственного сектора путем введения Госприемки, борьба с отдельными проявлениями коррупции.

О том, что государство насквозь прогнило, дела идут из рук вон плохо, а народ давно не верит ни в какой коммунизм, речь, конечно же, не шла. Курс был единственно верным, то, что делали деды и прадеды, не подлежало ревизии. Но перемены назрели, это понимали все. Экономика оказалась неэффективной, царили показушность и бесхозяйственность. Народ задыхался от тотального дефицита ВСЕГО. Система колхозов и совхозов доказала свою несостоятельность. Не могли сохранить даже то, что вырастили. Продовольственная программа не работала. Политбюро и секретариат ЦК КПСС оккупировали дряхлые старцы, едва ли понимающие суть происходящих вещей. Цвела преступность, наглели чиновники. В тисках бюрократизма задыхались не менее, чем от дефицита. Афганистан перемалывал бешеные деньги и человеческие жизни, но «помощь» афганскому народу, мечтающему о социализме, не прекращалась. Коррупция цвела и пахла. Средней Азией управляли новые баи — секретари горкомов и обкомов, создавшие свои собственные феодальные владения. Пьянство стало нормой жизни и давно превратилось в угрозу национальной безопасности…

До последнего, кстати, добрались. Антиалкогольная кампания была в разгаре. Сокращалось производство спиртосодержащих напитков, вырубались виноградники в Крыму и на Кубани. Водка в магазинах теперь продавалась с двух часов, и выдачу товара в одни руки жестко ограничили. В городах и деревнях к магазинам с винно-водочной продукцией выстроились гигантские очереди. Посещение вытрезвителя стало равносильно увольнению с работы или отчислению из учебного заведения. Потребление алкоголя в стране никак не сократилось — народ перешел на суррогат, зачастую некачественный и даже смертельно опасный. Пьющий люд пачками отправлялся в ЛТП, где режим не сильно отличался от тюремного. Проводились безалкогольные свадьбы — по инициативе комсомольских организаций, безалкогольные банкеты, поминки. Ошеломительной популярностью они, конечно, не пользовались. У народа отнимали его древнейшую забаву. Но идеолог кампании Егор Лигачев был уверен в своей правоте, непопулярная кампания набирала обороты — при полном попустительстве членов Политбюро и лично Михаила Сергеевича. Работали агитаторы, пропагандисты, прославляли трезвый образ жизни, но большого ажиотажа их лекции не вызывали. Кампания буксовала, становилась явлением вредным, а порой и разрушительным — во всяком случае, в том виде, в котором проводилась.

Как и по всем вопросам бытия, у подполковника Аверина имелось собственное мнение — связанное с опасностью бросания из крайности в крайность. Но он его не афишировал. Выпить себе позволял — немного, в хорошей компании и исключительно качественные напитки. Обед заканчивался, он докурил, выбросил бычок в урну. В голове еще звучал голос генерал-лейтенанта Зимина — заместителя начальника управления:

«Теперь это твое дело, подполковник, — по линии нашего управления. Ты вне подозрений — уж, слава богу, знаю тебя. Работать скрытно, если своим не доверяешь. Погодина вернется из Америки только на следующей неделе. Пиши заявку, сколько людей тебе надо: Седьмое управление выделит „топтунов“, могут подтянуться люди из „шестерки“ с опытом оперативной работы. Но своих все же не игнорируй — странно это будет выглядеть. Мы точно не уверены, что у нас информатор. Балансируй, ищи решение. Ильинского вызовут в Москву, придумаем предлог, чтобы ничего не подумал. Скажем, совещание в верхах с целью убрать из его должности приставку ИО. Сразу брать не будем, походить за ним нужно, присмотреться к человеку. Мы, конечно, верим агенту „Людмиле“, но не так, чтобы безоглядно. Вдруг ошибка, а мы повелись? Такого, подполковник, нам не простят…»

Противно опасаться своих — тишком вести телефонные разговоры, постоянно прятать документы в сейф, бояться сказать лишнего. Люди не дурные, все поймут. В новом деле было много непонятного и странного. Подозревать приходилось людей, которых в жизни бы не заподозрил. Маша Погодина — любимица Зимина — умотала в секретную командировку (он-то знал, что в Америку), а до поездки пропадала по полдня, контактируя с некими засекреченными товарищами. Почему Погодина оказалась вне подозрений? Впрочем, не так, именно она сообщила с другого конца глобуса новость, что в управлении работает информатор… Через пять минут он сидел в рабочем кабинете на четвертом этаже, продолжал переваривать информацию. Закуток начальника был символически огражден, но насквозь простреливался взглядами. Удивленно поглядывал Костя Балабанюк — чего это товарищ подполковник постоянно лезет в сейф и обратно? И бумаг у него на столе явно убыло. До совещания у генерала не замечали за ним такой придури. Константин был самым молодым в отделе — лет 27–28, — но подавал надежды, схватывал все на лету. Впрочем, мог задуматься — и надолго. У Кости была жена, он это не считал ошибкой молодости, но иногда тяготился бременем, особенно по утрам. Наблюдения показывали, что супруга — особа с характером и уже начинает вить из парня веревки.

— Все в порядке, товарищ подполковник? — спросил Балабанюк. — Вас что-то беспокоит или я опять себе навыдумывал?

— У тебя работа есть? — вздохнул Павел.

— Так точно, — сглотнул Константин. — Шахматный клуб на Горького, вы приказали собрать информацию по членам клуба.

— Работай, Константин, не отвлекайся.

Шахматный клуб посещали известные персоны данного вида спорта. В клубе были сильны диссидентские настроения. Как таковые диссиденты мало заботили контрразведку — для этого существовали особые борцы с антисоветскими элементами. Но кое-кто из этой когорты не гнушался и мелким шпионажем, выполняя деликатные просьбы иностранцев. Эти идиоты считали себя причастными к великому делу борьбы с большевизмом. А мелкий шпионаж при ближайшем рассмотрении мог оказаться и крупным — некоторые члены клуба трудились в оборонной сфере. Работа Косте не нравилась, выполнял ее с трудом — сплошное сидение за столом и никакого простора пытливому уму.

Вошел капитан Карский, притащил стопку документов — весь обед просидел в архиве, там его и покормила сердобольная Леночка, тамошняя сотрудница. Не секрет, что оба друг к другу неровно дышали. Только Леночке требовалась семья и стабильность в жизни, а Карскому — приключение. Он был убежденным холостяком и любые намеки на обязательства считал провокацией. «Офицерский суд по тебе плачет», — беззлобно ворчали товарищи, но Карский только улыбался и отшучивался, что зато его ничто не отвлекает от работы. Сегодня он явно совмещал второе с первым. Сгрузил бумаги на стол, стал их сортировать по приоритетности.

— Вы и в самом деле, Павел Андреевич, как не в своей тарелке, — подал голос сидящий в другом конце кабинета майор Кучевой — плотный, начинающий лысеть, на вид обманчиво добродушный. — То есть мы остаемся в потемках, о чем шла речь на совещании у генерала Зимина?

— Что? — поднял голову и похлопал глазами Карский.

Балабанюк засмеялся.

— Штатно все, — отмахнулся Аверин. — Назревает новое дело, но пока ясно лишь то, что ничего не ясно. Может, все-таки поработаем, товарищи офицеры, вспомним, что это такое?

— Уж я-то никогда не забывал, — проворчал Карский. — Слушай, обидно, да?

Не мог здесь находиться предатель. Не место ему здесь. Даже представить невозможно. Предельно свои, проверенные, даже молодой Балабанюк — в чем-то наивный, в чем-то познавший непростой предмет под названием жизнь. Управление большое, там и надо искать. Он задумчиво воззрился на пустой стол в правом углу. Оставалось надеяться, что после командировки Маша Погодина выйдет на работу, а не взлетит по карьерной лестнице. Он, кажется, догадывался, откуда растут уши у нового дела… Сотрудник британского консульства, курирующий таинственную лабораторию, товарища Ильинского и некую гражданку Шатрову? Надо же, удивили. Эти иностранцы много чего курируют, самолетов не хватит, чтобы выслать всех, замешанных в шпионаже. Он мог навскидку назвать несколько имен, в том числе женских. Проблема лишь в том, чтобы назвать верное. Что за дипломатический канал, по которому данные из лаборатории поступают в Европу Ильинскому? Это сейчас неважно. Грамотный допрос все покажет. Кто такая Шатрова? Дама имеет отношение к государственным секретам. Подобных Шатровых в стране если не тысячи, то сотни. Ну хорошо, не во всей стране, а в Москве и области — все равно много. Десяток выявишь — где взять людей, чтобы всех их отработать? Странная какая-то информация — наполовину обрезанная, на другую половину нелогичная и просто вздорная. Но вряд ли деза — заведомо ложные сведения как раз нелогичностью не страдают. Их тщательно готовят, чтобы походили на правду. О какой лаборатории идет речь? Совершили прорыв, крайне удивили научные круги на Западе. А советские люди, как всегда, обо всем узнают последними. Или вообще не узнают. О достижениях в закрытых областях в газете не напишут и по телику не скажут. Биоинженерия? Исследования в области мозга? Темы даже не близкие. Но есть в стране хоть одно учреждение, занимающееся тем, что написано на вывеске? В Москве есть НИИ мозга Академии медицинских наук СССР. Сфера деятельности (не поленился, выяснил) — изучение проблемы функционально-структурных основ системной деятельности и механизмов пластичности мозга. Это как-то переводится на нормальный язык? Еще чем там занимаются? Аверин не знал. У подобных учреждений собственные кураторы в Комитете, и подчиняются они отнюдь не руководству 2-го ГУ. И филиалы по всей стране, включая лаборатории — возможно, об одной из них и идет речь. Есть еще Институт неврологии той же академии — и занимается также исследованиями мозга, а точнее, его повреждениями. И у этой конторы — свои кураторы, филиалы и лаборатории. Что такого там могли изобрести? Выяснять бесполезно. Сотрудники — на подписке о неразглашении, а кураторы выстроят такую стену, что тараном не пробьешь…

Но можно зайти и с другой стороны. Нужно зайти с другой стороны! Куда проще и эффективнее. Павел поколебался, вынул из сейфа папку с личным делом фигуранта — ее утром из рук в руки передал генерал Зимин, — пристроился за столом, имея возможность обозревать все пространство. Дурдом! Но береженого бог бережет. С фотографии смотрело нормальное человеческое лицо — открытое, располагающее. Русые волосы аккуратно зачесаны набок, умные глаза. Ничего экстравагантного или отталкивающего. Товарищу Ильинскому было 47 лет. Родился в Москве, отец — сотрудник НКВД, мама — экономист, выпускница Московского экономического вуза. Жили в Москве. По родственной части таить обиду на Советскую власть у Олега Анатольевича оснований не было. Отец благополучно пережил репрессии, сделал карьеру в органах, вышел на пенсию и так же благополучно скончался в 78-м году. Похоронен на Ваганьковском кладбище. Мама жива, на пенсии, проживает в Москве… Павел перелистывал страницы, пробегал глазами текст. В армии по неким причинам не служил, сразу поступил в Московский государственный институт международных отношений и в 1962 году блестяще его окончил. А это, хочешь не хочешь, показатель! Работал в управлении «С» — нелегальная разведка, — быстро рос, обзаводился доверием начальства, уже тогда имел возможность выезжать за границу. С 66-го по 70-й год работал в Дании — под прикрытием консульского отдела посольства СССР. Нареканий по работе не имел — умен, осторожен, исполнителен. Вернувшись из командировки, работал в датском секторе 3-го отдела Первого Главного управления. Женился — супруга Лидия Сергеевна, в девичестве Вахрушина, в 71-м родилась дочь. В 72-м году вновь отправляется в Копенгаген — заместителем резидента по линии политической разведки. В 76-м недолгое время исполнял обязанности резидента. Вернулся на родину в 78-м, жил с семьей, занимался воспитанием дочери. В Москве продолжал трудиться в 3-м отделе ПГУ. Неожиданный зигзаг в карьере — видимо, неплохо работал. С 82-го года — советник посольства СССР в Великобритании. Должность, разумеется, прикрытие — работал в службе информации лондонской резидентуры. Через два года британцы объявили персоной нон грата резидента Губина, выслали из страны, резидентом стал Никифоров, а Ильинский — его замом по той же политической разведке. Интересный случай: в декабре 84-го года в Соединенное Королевство с официальным визитом прибыл член Политбюро ЦК КПСС М. С. Горбачев — тогда еще не генсек. В посольстве он общался с Ильинским. Тот подробно информировал гостя о внутренней и внешней политике кабинета Тэтчер — и произвел на Михаила Сергеевича благоприятное впечатление. Видимо, поэтому в начале 85-го года стал исполняющим обязанности резидента — после того, как выслали и Никифорова. И замаячила отчетливая перспектива утвердиться на этой должности. Если и его, конечно, не вышлют. Но пока британцы этого не желали, хотя прекрасно знали, кто возглавляет советскую разведку в королевстве. Руководство Ильинского устраивала его деятельность. Когда его (руководство) поставили в известность о сведениях, переданных «Людмилой», люди просто не поверили. Они прекрасно знают своего работника! Это честный, порядочный, преданный делу марксизма-ленинизма советский человек! Но пообещали молчать, не бегать с жалобами. Они прекрасно знали, что светило за разглашение…

Ситуация складывалась пикантная. Предательство сотрудника такого уровня — событие из ряда вон выходящее. Агент в Вашингтоне мог ошибиться. Раньше не ошибался, поставлял исключительно достоверную информацию. Но надо ведь когда-то начинать? Вероятность мизерная, но есть. Второе: это могла быть сознательная дезинформация, то есть западные разведки намеренно подставляли Ильинского — честного и неподкупного человека. Вот только зачем? Птица, безусловно, важная, но не такого уж высокого полета. Арестуют, будут разбираться, на его место придет другой человек. По ходу следствия выяснят, что Ильинского оболгали — и зачем все это было затевать? И самое важное: информация шла через агента «Людмилу» — наиболее эффективного советского разведчика, в поисках которого ФБР сбилось с ног. Выходит, ФБР его раскрыло, раз подсовывает дезинформацию (не самую, скажем так, горячую)? И не берет, выжидает — видимо, пока улизнет по заранее намеченному маршруту. Это маловероятно. Выйди ФБР на «Людмилу», его бы тут же взяли и объявили всему миру об ошеломительном успехе Федерального бюро расследований. Но агент продолжает работать, находясь на свободе. То есть сведения об Ильинском — вряд ли деза.

Подполковник любил свою работу — где еще столкнешься с такими головоломками? Мозги постоянно в работе, старческое слабоумие не грозит. Мама, проживающая в Ярославле, советует есть шпинат, чтобы мозги были вечно молодыми, разгадывать кроссворды, читать журнал «Наука и жизнь» с его психологическими практикумами — тоже неплохое решение проблемы застоя в голове. Но тут уж каждый выбирает сам.

Он убрал дело Ильинского в сейф, запер замок. Подчиненные с интересом подглядывали. Балабанюк вытягивал шею, находясь довольно далеко от него. Майор Кучевой решил размять ноги, прошелся туда-обратно. Карский проворчал, что у него уже голова дымится, пошуршал сигаретной пачкой и ушел курить — соответствующее место находилось в конце коридора. Павел подавил острое желание пойти туда же…

Возвращаться домой подполковник не любил. Пилить через добрую часть разрастающейся столицы, чтобы переночевать, а утром снова на работу. В квартире из живых существ — только лимонное дерево в горшке, каждый ноябрь радует единственным, хотя и крупным плодом. Растение он поливал, заботился о нем. Если назревала командировка, брал горшок в охапку и относил к соседу — чтобы поливал и разговаривал с ним. Мужчина тоже одинокий, неплохой, правда, любитель приложиться к бутылочке. Однажды ноябрьская командировка затянулась. Вернувшись, обнаружил, что плод пропал, а сосед какой-то смущенный. Нехотя признался: не вынесла душа, употребил в пищу. Мировой оказался закусон, а в холодильнике в тот день мышь повесилась. «Извиняй, товарищ, не мог смотреть на это безобразие, — оправдывался сосед. — Да он бы все равно засох, тебя так долго не было…»

Павел проживал в Южном Чертанове. Район молодой, дома неплохие, квартиры улучшенной планировки. В нескольких минутах — Варшавское шоссе, неподалеку Битцевский лес. Речушка Гродня протекала через весь район, формируя на своем пути многочисленные пруды. Мест для отдыха хватало. Народ купался, жарил шашлыки, работали спортивные площадки. Иногда Аверин выходил под вечер, гулял по берегу — мог наткнуться на хулиганов, на «раскрепощенных» женщин, желающих познакомиться. Но бог миловал, случайные знакомства были не в его стиле, а постоять за себя он мог — лишь бы не перестараться. Не таскать же с собой корочки подполковника КГБ…

Этот вечер ничем не отличался от предыдущих. Солнце еще не село, но дневная жара спала. Трудящиеся граждане выходили на прогулку. Гулять не хотелось. Темно-синие «Жигули» третьей модели привычно встали у подъезда. Соседи не возмущались, не требовали убрать от окон — мол, нечего тут ездить на машинах, если нет гаража! Поначалу происки случались, но сошли на нет. Сосед — любитель выпить — растрезвонил по секрету всему свету, где работает обладатель «Жигулей».

Двухкомнатная квартира находилась на третьем этаже, лифтом Аверин не пользовался принципиально. Павел блуждал по своей жилплощади, раскрывал окна. Поставил чайник, включил телевизор. Но быстро выключил: слушать про успехи антиалкогольной кампании было невмоготу. Про поножовщину в очередях за водкой, про обмороки, про обогащающихся новоявленных «бутлегеров», о том, как люди мрут от паленого пойла с повышенным содержанием метанола, по ящику не скажут. Многое не нравилось в современной жизни, но это нормально. Он полил лимон, поставил разогреваться макароны по-флотски, приготовленные вчера, отправился под душ. Когда вернулся, макароны подгорели, пришлось отдирать их от сковороды — но некритично, даже вкусно. Замочил сковородку — главное не забыть утром помыть, пошел покурить на балкон. Вечер был томный, ласковый. Холостяцкая жизнь иногда нравилась, иногда доставала. Осторожно включил телевизор — не наговорились еще про сухой закон? Все в порядке, пели с придыханием «Воронежские девчата» — о большой и чистой любви. Стартовало «Футбольное обозрение» («„Футбольное оборзение“, — однажды в сердцах выразился Карский, — вы посмотрите, как кони играют! Это же срам ходячий!»). По второй программе начался художественный фильм «Возвращение „Святого Луки“» о похождениях полковника Зорина. Это устраивало. Но знал фильм наизусть, убавил громкость, стал искать себе дела. Что-то постирать, что-то погладить — кто еще займется домашними делами, если не он?

Снова курил, разглядывая темнеющее небо над Битцевским парком. Настало время выполнения сыновнего долга. Пробился через межгород в Ярославль, дозвонился до мамы.

— Как здорово, сынок! — восхитилась Алла Леонидовна. — Ты такой чуткий, стоит о тебе подумать — и ты уже на проводе. Все хорошо, ты сытый?

Аверин гордился своей родительницей. Практически не болела, всего каких-то 59 лет, сохранила жизненную энергию и фигуру — со спины принимали за девушку. Деятельная, неунывающая, постоянно в заботах, в решениях проблем. Понимала, что, если остановится, сразу зачахнет. Алла Леонидовна до сих пор управляла машиной — стареньким отцовским «Москвичом»! По последним данным, ее хотели сделать старшей по дому (а в домике 180 квартир), но Алла Леонидовна отклонила заманчивое предложение, согласившись на должность старшей по подъезду. Куда ей столько власти? Отец скончался пять лет назад — не выдержало сердце. Алла Леонидовна восстанавливалась после потери мужа два года, зато теперь была все той же мамой, которую он помнил с детства. До выхода на пенсию она преподавала в школе биологию с анатомией, отец был врачом-ортопедом. И в кого ребенок вырос таким непутевым? Впрочем, мама гордилась своим сыном, не скрывала, где он работает. Даже хвалилась — дескать, не надо бояться КГБ, раз в нем работают такие люди! Исключительно добрые, порядочные и чуткие. И в этом мама была безоговорочно права. Жизнь Аллы Леонидовны протекала без особых осложнений. Соседи относились к ней доброжелательно, продавщицы в магазинах узнавали, дачу ни разу не грабили. А если сын вырывался в гости на день-другой, то вообще начинался праздник мирового масштаба.

— Рассказывай, сынок, — частила мама. — Как работа? Как личная жизнь? Не нашел себе другую невесту? Знаешь, мне уже перед людьми неловко, тридцать семь лет, а живешь бобылем, всегда один, побираешься по столовым…

— Да все в порядке, мама, — перебил Павел родительницу. — С работой хорошо, с личной жизнью… тоже хорошо, только не хочу говорить раньше времени, чтобы не сглазить.

— Да неужели, — усмехнулась мама. — Ты дурочку из меня не делай. Эту фразу я слышу от тебя, дай бог памяти, в сто пятый раз, а воз и ныне там. В общем, бери отпуск и приезжай сюда. Ты даже не представляешь, сколько в Ярославле красивых девушек. Глаза разбегаются. Они просто везде, даже со двора выходить не надо. Мы тебе тут быстро сообразим невесту…

«А то и не одну», — подумал Аверин.

— Мама, я обязательно приеду. Но до сентября про отпуск лучше и не думать. Так что подбирай пока себе невестку. Ну а для меня, соответственно, невесту… У тебя-то как?

— Да все в порядке, дорогой, — замурлыкала родительница. — Решила подработать на старости лет. Есть мысль устроиться на полставки обратно в школу. С сентября, наверное, пойду, а то у них ну просто аховая ситуация с преподавателями биологии… Сегодня утром на кладбище съездила, оградку на могилке отца подправила, травку подергала. Завтра с Николаем Евдокимовичем поедем на дачу — уже и мясо купили, очередь отстояли. Он обещал крышу в бане починить и сразу же ее опробовать — баню, в смысле…

— Стоп, — встрепенулся Аверин. Неприятный холодок побежал по спине. — С этого места — во всех деталях. Николай Евдокимович у нас — это…

— Ну ты извини, что я тебе об этом не говорила… — засмущалась мама. — В общем, тут такое дело… Он очень хороший, добрый, понятливый, председатель общества тре… — Мама закашлялась. — В общем, общественник, ведет активный образ жизни. Слушай, а что мы деньги-то твои тратим? — спохватилась мама. — Междугородняя связь такая дорогая. У тебя все хорошо, и у меня все хорошо — ну пока, сыночек… — И смущенная родительница сыграла отбой.

Павел опустил трубку на рычаг и ошеломленно на нее уставился. Ничего себе подарки. Алла Леонидовна, вы чуточку не охренели? Что за поведение на старости лет? Какой-то бывший алкоголик, любитель шашлыков на природе… Баню, значит, опробовать? Похоже, ситуация в Ярославле выходила из-под контроля, нужно срочно туда ехать и наводить порядок. Во всяком случае, разбираться в происходящем. Нет, он не какой-нибудь ретроград, понимает, что женщине хочется счастья в любом возрасте, но все же, все же…

Вздрогнул — зазвонил телефон. Мама что-то недоговорила? Он схватил трубку.

— Ты что такой нервный? — глухо спросил знакомый голос.

— Товарищ генерал-лейтенант? — растерялся Аверин.

— Не ожидал? — усмехнулся Зимин. — Ладно, можешь не вставать. Что там у тебя?

— Да все в порядке, Григорий Александрович. Так, родственники потихоньку из себя выводят…

— Это нормально, — уверил замначальника управления. — Родственники для того и нужны. Может, еще для чего-то нужны, но этого уже не помню. Представь, если тебя только начальство доставать будет. Грустно это… Ладно, отставить лирику. Ты уже сбежал с работы, когда пришло известие. Нашего друга… надеюсь, понимаешь, о ком речь, — отзывают в Москву. Объявлено, что для совещания и окончательного утверждения в должности. Нам сообщают, что он ничего не подозревает, во всяком случае, заказал билет на самолет и собирает вещи. За фигурантом понаблюдают — чтобы не сбежал в том городе, где он сейчас находится… Ну, ты понимаешь…

Телефон прослушиваться не мог, но по привычке генерал-лейтенант изъяснялся экивоками.

— Я прекрасно понимаю, Григорий Александрович.

— Вот и отлично. Вылет ночью, в Шереметьево рейс прибывает в районе обеда. Утром уточни. За границей товарища проводят до самолета, у нас встретят. Будут работать ненавязчиво, не дай бог, что-то почует. Есть мнение, что сразу брать не стоит, а нужно походить, понаблюдать за человеком. Может, приведет к чему-то интересному — если грешен, конечно. Ситуация деликатная, Аверин, вина товарища ничем не подтверждается, кроме слов… сам знаешь кого. Будем думать, что с ним делать. Встретят его другие, а ты уж включайся. Работают «топтуны» из «семерки», но действия этих парней должен кто-то координировать. Не хочу, чтобы это был человек со стороны. Курьеров, радиостанцию, машину с беспроводной системой «Алтай» — все тебе доставят. Если за два-три дня он никуда нас не приведет, будем брать на свой страх и риск.

— Быстро все происходит, Александр Григорьевич, — заметил Аверин.

— А тебе потянуть надо? Слышал новую поговорку: «Куй железо, пока Горбачев»? Отдает чем-то зловещим, согласись? Ладно, ты понял, что нужно делать. А посвящать ли своих людей, сам решай. Паранойя — дело хорошее, но шила в мешке не утаишь. Да и с кем работать собрался? Спокойной ночи, Аверин.