Всю важность этого наблюдения я осознал только после учебы, когда отправился в Италию и начал сотрудничать с Массимо Озанной — в то время никто из нас и подумать не мог, что однажды я стану его преемником на посту директора знаменитого археологического парка.

В начале 2007 г., после завершения учебы в Берлине, я подрабатывал как научный ассистент в Немецком археологическом институте (DAI) в Риме. Конкретно речь шла об участии в проекте по обмеру археологических остатков Габий, древнего города в окрестностях Рима, от которого сегодня сохранились лишь отдельные разрозненные руины. Кроме того, я находился в поиске темы для своей докторской диссертации. На конференции, организованной институтом, где я должен был передавать микрофон участникам и разливать кофе во время перерывов, я познакомился с Массимо Озанной, который тогда преподавал в Университете Базиликаты в Матере на юге Италии и вместе с коллегой из Рима начал собственный исследовательский проект в Габиях.

В один из перерывов я собрался с духом, подошел к нему и спросил, есть ли возможность поучаствовать в его новом проекте. К моему удивлению, он терпеливо выслушал то, что я смог рассказать за эти несколько минут на моем неидеальном итальянском. В конце он попросил прислать ему магистерскую работу и резюме.

Мне предстояло пройти еще одно испытание: я должен был в течение месяца участвовать в раскопках в Габиях вместе с итальянскими аспирантами и студентами. Это считалось привилегией — для этого мне пришлось взять неоплачиваемый отпуск в Немецком археологическом институте. Тем не менее это того стоило: хотя я уже проводил раскопки в Италии, но никогда до этого не работал в полностью итальянской команде. Для меня это было полезно не только с профессиональной точки зрения. Атмосфера здесь оказалась более спокойной и расслабленной, менее конкурентной, нежели в немецкой экспедиции, в которой я участвовал.

Не знаю, подтвердилось бы это объективным статистическим исследованием, но этот опыт укрепил во мне чувство, что в Италии я как-то лучше вписываюсь в окружение. Друзья, знающие меня и как «немца», и как «итальянца», говорят, что «в итальянском варианте» я кажусь более открытым и общительным, хотя выучил язык, уже будучи взрослым. Но я и сам замечаю, что, говоря на немецком, я вдумчиво подбираю слова и выражения, в то время как на итальянском я просто свободно болтаю. Благодаря структуре предложения (глагол ставится не в конце, как в немецком, прилагательные после существительного) можно легко составлять удивительно длинные предложения, так что возникает ощущение, будто язык говорит за тебя.

Когда в 2020 г. я получил итальянское гражданство, практические причины для меня не играли никакой роли. Юридические дебаты о direttori stranieri, иностранных директорах, уже давно были решены высшим итальянским административным судом в пользу международной открытости музейного дела. Как бы патетично это ни звучало, когда мэр принимал у меня присягу на итальянской Конституции, для меня это было делом сердца и души. Я чувствовал, что двойное гражданство соответствует моему образу жизни.

Тринадцатью годами ранее я просто обрадовался, когда Озанна, видимо довольный моим усердием, помог мне получить доступ к находкам из так называемого Восточного святилища Габий, которые были извлечены из-под земли во время раскопок в 70-е гг. ХХ в. и с тех пор покоились в ящиках в хранилище Управления памятников. Я хотел изучить раннюю историю существования этого небольшого святилища, расположенного за стенами древнего города, чтобы понять, как архаичные обряды доисторической Италии адаптировались к меняющимся социальным, культурным и политическим условиям.

Что происходит с сельскими аграрными и природными культами, когда из разрозненных поселков возникает город — город, который с нашей сегодняшней точки зрения скорее напоминает большую деревню, но который тем не менее в качестве новой формы поселения ознаменовал тогда радикальный перелом.

В святилище находился небольшой храм — прямоугольное здание, единственным украшением которого была цветная черепица. Но он был построен только в конце VI в. до н. э., то есть в конце периода, которым я занимался. О предшествующих столетиях, когда Габии эволюционировали из разрозненных крестьянских хижин до города, свидетельствовали, кроме незначительных остатков фундамента более древнего храма, только черепки глиняных сосудов, которые использовались для ритуалов в святилище, а затем оставались там в качестве «ритуального мусора». Ведь то, что однажды стало «священным» благодаря использованию в ритуале, не должно было покидать место поклонения божеству, — это объясняет и ситуацию с находками в святилище Фондо Иоццино за стенами Помпей, где по обнаруженным вещам можно проследить многовековую историю места религиозного культа.

После 12 месяцев работы в хранилище Управления памятников в Габиях моя база данных насчитывала 23 800 объектов, 95 % из которых составляли керамические черепки. Я сделал более 600 рисунков и задокументировал бесчисленные сравнительные образцы в музеях и в библиотеках округи. Моя жена до сих пор подшучивает надо мной, вспоминая, как однажды после работы я снова проделал путь из Рима в Габии на «Веспе» только для того, чтобы проверить профиль одного-единственного черепка, для которого я подобрал новый сравнительный образец. Когда в 2008 г. родилась наша дочь, мы как раз вернулись в Берлин: засыпая в нашей маленькой квартирке в Кройцберге, она каждый вечер слушала щелчки мыши моего ноутбука, а я переводил 600 карандашных рисунков в векторную графику.

Вероятно, это именно то, из-за чего археологи в глазах всего мира выглядят эксцентричными чудаками, которые приходят в восторг от ничем не примечательного глиняного черепка или возмущаются неточной датировкой коллеги. К чему вся эта суета? Ответ снова связан с «двигателем», что нами движет. И который часто — по нашей собственной вине — остается невидимым для внешнего мира.

Строго говоря, я никогда не был учеником Массимо Озанны. Я не учился у него, и он не был моим научным руководителем. Тем не менее для меня он стал тем, кого итальянцы называют maestro. Благодаря совместной работе с ним — на занятиях, раскопках, в публикациях и в охране памятников — я бесконечно многому научился. Прежде всего тому, что археология обязана приносить пользу обществу; что мы не можем просто копить знания, как сокровища, а обязаны делиться ими с теми, кто делает нашу работу возможной, покупая входные билеты или платя налоги. А ещё — что современная археология, как никогда прежде, это командная работа. Работа, немыслимая без уважения к другим дисциплинам, даже за пределами классической науки об Античности: реставрации, архитектуре, геологии, химии, ботанике и т. д.

Но именно благодаря Массимо Озанне я познакомился с подходом, который стал тем самым «двигателем», позволившим мне изучить 23 800 черепков из Габий: археология как наука о религии. С этим направлением я лишь отчасти соприкасался во время учебы. В Италии же этот раздел археологии развит значительно сильнее.

В действительности невозможно понять античное искусство и культуру, не осознав их как часть мира, где буквально каждый аспект жизни определялся религиозными ритуалами. Ритуал — это особый язык, который упорядочивал все сферы общества, чьи грамматика и словарь неразрывно связаны со всем, что могло быть выражено в этом обществе. Сегодня нам не только трудно расшифровать сам «язык» античного ритуала — будучи детьми эпохи, где ритуалы почти утратили значение, мы практически лишены этой грамматики. Пытаться понять древние ритуалы — всё равно что глухонемому научиться играть на фортепиано.