Она подходит ко мне, кладёт руки мне на грудь и смотрит мне в глаза.

— Но…

— Нет, — говорит она, приложив палец к моим губам. — Никаких «но». Ты должен мне доверять. Если ты этого не сделаешь, нас никогда не будет.

Я не могу спорить с правдой её слов. Её нежные пальцы легли на мои губы, её глаза впились в меня.

— Ладно, — говорю я, сдаваясь.

— Хорошо. Я знаю, ты не согласен, но мы обсуждали это. Это компромисс, который защитит наше будущее. Пойди мне навстречу, пожалуйста.

Улыбаясь, она поднимается на цыпочки и целует меня. Её язык ищет мой, пронзая мой рот. Когда я обнимаю её и прижимаю к себе, мой второй член, как всегда оптимист, снова поднимается.

— Хорошо, — говорю я, сожалея о том, что у меня в груди распухло. — Прости.

— Не стоит, — говорит она. — Я знаю, почему ты это сделал.

— Знаешь? — Я спрашиваю, мне стало любопытно.

— Конечно, — улыбается она. — Ты любишь меня и хочешь исправить мир ради меня. Как я могу злиться за это?

Сбив её с ног, я беру её на руки и продолжаю целовать, пока мы не начали хватать ртом воздух.

— Да, — шепчу я.

— Я знаю, — выдыхает она. — И я тебя тоже люблю.

Глава 31

Розалинда

— Все готовы, — сказала Сара, и её голос дрожит.

Она нервничает и это видно. Выйдя из-за стола, я подхожу, беру её руки в свои и пытаюсь посмотреть ей в глаза. Её страх застыл между нами. Она не может встретиться со мной взглядом.

Сомнения подрывают мою уверенность. Правильно ли я поступаю?

Её губа дрожит, но затем она зажимает её зубами и крепче сжимает мои руки.

— Сможешь это сделать? — тихо спрашиваю я.

Она колеблется, обдумывая. Уже одно это говорит о том, как она напугана.

— Да, — говорит она, медленно кивая. — Я смогу.

Она тяжело выдыхает, склоняет голову, а затем, подняв голову, расправляет плечи и снова кивает, но на этот раз с уверенностью и силой. Я обнимаю её, крепко прижимая к себе. Она напрягается в моих объятиях, я уверена, удивлена таким проявлением привязанности, но потом отвечает тем же.

— Хорошо, — говорю я. — Помни, будь осторожна.

— Буду, — говорит она. — Ты должна идти. Я пойду следом. Нас нельзя видеть вместе.

Я киваю в знак согласия и иду к двери, где останавливаюсь, держась за прохладную ручку.

— Сара, — говорю я.

— Да?

— Ты можешь сказать «нет», — предлагаю я, не оглядываясь назад.

— Я знаю, — говорит она без колебаний.

Момент становится долгим и тяжелым, но она больше не говорит.

Я выхожу. Решение принято.

Спускаясь по разрушенной лестнице, я концентрирую свои мысли на этом моменте. Решения принятые, будущие решения придут тогда же, когда они будут приняты. Сосредоточься на здесь и сейчас. Остро осознавая каждый шаг, я приближаюсь к поворотному моменту. Самая большая перемена в нашей жизни с тех пор, как корабль разбился на Тайссе, и, возможно, самая важная. То, что произойдёт сегодня, определит курс нашего будущего.

— Привет, — говорит Висидион, когда я сворачиваю на разбитую площадку и перепрыгиваю через пропасть в лестничной клетке.

Он прислонился к стене, скрестив руки, и ждал меня.

— Привет, — говорю я, сердцебиение учащенно забилось.

Он невероятно сексуален со своим беспечным видом и позой. Бицепсы выпирают на его мускулистой груди, где его руки скрещены, глаза сверкают восторгом. Моё тело напрягается, чувствуя себя тёплой пружиной, готовой взорваться. Желание пронзает моё тело, согревая щёки и конечности. То, как он смотрел на меня, его глаза горели желанием и многим другим, это заставляло меня почувствовать каждый нерв моего тела. Я чувствую себя такой живой, как будто иду по воздуху.

— Ты в порядке? — спрашивает он, ухмыляясь.

Мне кажется, что я снова теряюсь в его взгляде, как влюбленная школьница, ошарашенная звёздами. Возвращая самообладание на место, я качаю головой.

— Да, — говорю я, перепрыгивая через пропасть и приземляясь рядом с ним.

Он ловит меня прежде, чем я успеваю приземлиться, сильные руки сжимают мою талию и притягивают меня. Наши губы встречаются, и расплавленный огонь обжигает меня в каждом месте, которого он касается. Напряжение в моих плечах и пояснице тает перед ним, и я сливаюсь с ним. Наконец он ставит меня на ноги.

— Думаю, я прогуляюсь с тобой, — говорит он.

— Я была бы рада, — сказала я.

Он берёт меня за руку, и мы продолжаем путь на первый этаж.

— Падрейг, вероятно, мог бы построить что-нибудь, чтобы починить эту лестницу, — говорит он, наблюдая, как я пересекаю балку, закрывающую ещё один разлом в лестнице.

— Было бы прекрасно, — говорю я. — Уборка остального мусора входит в мой список дел, как только мы всё уладим.

Когда мы доходим до первого этажа, я останавливаюсь перед дверью, ведущей в вестибюль. Как только я пройду, пути назад уже не будет. Я должна сделать то, что задумала. Гершом должен предстать перед судом.

— Ты уверена? — спрашивает Висидион. Не надо уточнять вопрос.

Это тот же вопрос, который мы с ним обсуждали снова и снова. Что мне делать с Гершомом? Он хочет, чтобы всё закончилось, но я не знаю, смогу ли я это сделать. Есть слишком много вещей, которые нужно учитывать. У Гершома есть последователи, люди, которые в него действительно верят. Если я казню его, он станет мучеником, и раскол между нами станет глубже.

У нас нет ресурсов, чтобы посадить его в тюрьму, а если и есть, то как мне убедиться, что он не сбежит?

Выживших так мало, а у меня нет данных исследований, которые я проводила на корабле. Я не могу запустить компьютерные модели прогнозирования на основе ДНК выживших, чтобы определить минимальную жизнеспособную популяцию. Я не знаю, чья ДНК лучше всего подходит для будущего выживания, и есть ли у нас вообще шанс. Нам нужно больше тел, больше людей, чтобы влюбиться, завести детей и создать следующее поколение. Каждый человек имеет значение, будь то человек или змай. Будущее, которое я вижу, принадлежит не двум расам, а одной новой расе. Младенцы — это наше будущее, гибрид людей и змаев, адаптированный к окружающей среде, но свободный от багажа прошлого обеих рас.

Гершом и его последователи являются барьером на пути к будущему. И всё же они являются его жизненно важной частью. Казнить его, и это придаст обоснованность его идеям. По крайней мере, некоторые из его последователей станут более уверенными в своих ксенофобских идеях, подрывая и разрушая наше будущее на каждом шагу. Оставить его в живых, и он сможет продолжать распространять свою злобу и ненависть.

Простого решения этой проблемы не существует.

Глубоко вздохнув, я положила руку на дверь. Висидион кладёт ладонь мне на спину, его прохладное прикосновение предлагает немую поддержку. Я открываю дверь и вхожу в вестибюль.

За окнами от пола до потолка уже собралась толпа. Перед фонтаном соорудили импровизированную сцену, и вокруг неё собралась толпа. Когда мы выходим на улицу под палящий жар двойных солнц, кажется, будто вся толпа поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Тишина окутывает их одеялом. Они расходятся вокруг меня, когда я подхожу к настилу и поднимаюсь по нескольким ступенькам. На нём установлены три стола, имитирующие планировку зала суда.

Пересекая настил, остро осознаю, что их взгляды жгут меня, я занимаю место за самым большим столом лицом к толпе. Передо мной два стола защиты и прокурора. Слева от меня девять мест, заполненных как теми, кто был в лагере Гершома, так и теми, кто не был в нём, включая Ормара и Фалькоша, представляющих клан, и Сверре, змаев города. Берт выступает в роли ведущего присяжного, неловко ёрзая на своём месте. Он не хотел занимать эту позицию, но мне удалось его убедить. Он наиболее нейтрально приемлем для всех сторон и идеален.

Глядя на толпу, я останавливаюсь на гладиаторах, сгруппированных вокруг Сенара, который выделяется в любой толпе, будучи гуманоидной скалой восьми футов высотой. Вокруг них было пустое пространство, которого нет больше нигде в собрании. Никто, ни человек, ни змай, похоже, пока не знает, что с ними делать. Поймав мой взгляд, Мисто улыбается и машет рукой.

— Ха! А народа-то много, — восклицает он, вызвав смех в толпе вокруг него.

Смех стихает, и мои плечи сжимаются от напряжения.

— Начнём, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Гершом, вас обвиняют в предательстве ближнего, в постановке под угрозу жизни всех выживших и в организации государственного переворота против существующего правительства. Ваше слово?

Гершом сидит за столом защиты и улыбается до ушей, как будто знает какую-то тайну. Гнев вспыхивает добела, и я сжимаю руки в кулаки. Каждой клеточкой моего существа хочется подойти и сбить с его лица эту глупую улыбку. Я закрываю глаза, пытаясь восстановить контроль и продолжить. Когда я открываю глаза, он всё ещё улыбается, но я не позволю ему снова добраться до меня. Он поднимается на ноги, поворачивается к толпе и широко раскидывает руки.

— Мои товарищи по выживанию, — говорит он, и его голос эхом разносится по близлежащим зданиям. — Это нелепое издевательство над правосудием. Я не сделал ничего плохого. Разве неправильно, что я хочу защитить нашу расу? Разве я ошибаюсь, выступая против диктатора не ради себя, а ради вас?

Толпа ропщет, и раздаются разрозненные аплодисменты.

— Нет, я говорю, что это не так. Что бы ни случилось здесь сегодня, знайте это. Я сделал то, что сделал ради вас. В чём бы меня ни обвиняли, какие бы сфабрикованные доказательства ни приводили, я делал то, что делал, только ради вашего блага. Мои друзья, мои товарищи по выживанию, мои собратья-люди.

Его приветствуют случайные очаги аплодисментов. Он поворачивается ко мне лицом, всё ещё с той же сводящей с ума ухмылкой на лице.

— Поэтому я не признаю себя виновным. Я требую положить конец этому фарсу и провести честные выборы на благо всех людей.

— Всех людей! — кричит кто-то в толпе.

— Ваша просьба принята к сведению, — говорю я, игнорируя его величие.

Я сажусь на своё место, и начинается разбирательство. Прокурор встаёт и оглашает вступительное слово. Солнце поднимается к полудню, и я прерываю дело на обед. Продолжили, как только мы всех накормили, защита приводит свои аргументы. Всё это формальность, и толпа это знает, но это важная формальность.

Вина Гершома очевидна, и даже его адвокат выглядит апатично, как будто он знает, что у него нет шансов на победу. Солнце падает за горизонт и вечерние тени окутывают толпу, адвокаты отдыхают.

— Вы услышали обе стороны спора, — говорю я присяжным. — Вам предстоит решить один вопрос. Виновен ли он в названных преступлениях? Сознательно ли он предал своих товарищей по выживанию и работал над подрывом существующего правящего органа незаконным и подрывным способом?

Жюри молча переглянулись. Они встают, отходят от импровизированного зала суда и защли в здание, где их ожидала подготовленная комната.

Еда снова раскладывается на столы, и все садятся за еду. На настил мне приносят тарелку, и Висидион присоединяется ко мне за ужином. Мы едим молча, слушая ропот толпы, обсуждающей это дело. Собрание выглядит спокойным, но в воздухе витает напряжение, словно статическое электричество. Я надеюсь, что мы сможем решить проблему мирным путем.

— Это глупо, — говорит Висидион, понизив голос только для меня.

— Нет, это необходимость, — отвечаю я.

— А что, если они вернутся и скажут, что он невиновен? — он спрашивает.

— Не скажут, — говорю я.

— Откуда ты можешь это знать? Половина участников дебатов — его последователи, — возражает он.

— Потому что я должна в это верить, — говорю я.

Он покачал головой, пережёвывая кусок мяса гастера.

— Я не понимаю, — сказал он, проглотив еду.

— Мы должны верить друг в друга, — отвечаю я. — Я должна верить, что они сделают правильный выбор, если им представится такая возможность. Что они увидят правду и тогда сделают правильный выбор. Если мы, как народ, не сможем этого сделать, то какая польза от нашего будущего?

— Ты можешь отобрать у них выбор, — говорит он. — Ты знаешь, что они последуют твоему слову.

— Да, но тогда какое же у нас будет общество? Если нет индивидуальной ответственности, что произойдёт, когда я уйду?

— Новый лидер позаботится о них, — говорит он.

— А что, если новый лидер будет похож на Гершома? Заинтересованным только в своей власти? Что, если я сама решу пойти этим путем?

— Ты бы не стала, — отвечает он, крепко накрывая мою руку на столе своей. — Ты хорошая.

— Спасибо, — говорю я. — Однако ничего не известно о нашем будущем. Эгоизм не создаст общество, которое я надеюсь вдохновить.

Жуя ещё один кусок мяса, он откидывается на стуле. Он поворачивает свою руку ладонью вверх, накрывает её моей и большим пальцем делает медленные круги. Наконец он кивнул.

— Понятно, — говорит он.

Ропот толпы меняется, становится всё громче. Присяжные выходят из здания. Они проходят на помост и занимают свои места.

— Вы пришли к решению? — я спрашиваю.

Пот лился по лицу Берта. Он посмотрел на других присяжных, которые бесстрастно смотрели на него. Поднявшись на ноги, он колеблется, как будто вот-вот потеряет сознание, прежде чем прийти в себя.

— Да, — говорит он дрогнувшим голосом. Он откашливается, смотрит в землю, качает головой, а затем встречается со мной взглядом. — Да.

— Хорошо, каков ваш вердикт? — спрашиваю я, сердце быстро заколотилось в груди.

Всё зависит от этого момента. Моя вера в человечество либо окупится, либо мы потеряем всё. Тишина тяжела. Горстка стратегически расположенных охранников перекладывает оружие, и звук металлического щелчка становится оглушительным. Вглядываясь в Берта, я требую от него ответа, которого я ожидаю. Пожалуйста, не подведи меня. Бросив взгляд на присяжных, я пытаюсь встретиться с каждым из них взглядом, надеясь увидеть в их глазах приговор.

— Виновен, — говорит наконец Берт.