Двери Розовой комнаты бесшумно растворились, впустили в свои недра мурзу Хусаина. Прислужницы, суетившиеся около крымской валиде, расступились, склонились перед великим агой. Он ловил на себе испуганные женские взгляды, и их страх раздражал. Мурза тяжело кивнул головой, с каменным лицом наблюдал, как невольницы одна за другой исчезают за дверью. На восьмигранном лакированном столике осталась позабытая серебряная чаша, источавшая сильный лимонный запах. Нурсолтан лежала на подоткнутых подушках, откинув бледное лицо на спинку обитого розовой парчой дивана. Тёплый ласкающий цвет материи резко выделял чёрно-синие тени под глазами женщины, неживые губы. Нурсолтан даже не дрогнула под его пристальным взглядом, словно находилась совсем в ином мире и видела только душ мёртвых.

– И он тоже поверил? – едва прошелестели её губы. – И он, мой Менгли, тоже решил, что я предала его?

– А ты называешь это по-другому? – осевшим голосом переспросил Хусаин.

Она покачала головой, и две маленькие слезинки скатились по мраморным щекам и затерялись в уголках рта. Хусаин не выдержал, присел на край дивана, отжал мягкую материю в лимонной воде и отёр лицо сестры:

– Все женщины – это дети, они живут по законам страсти, а когда оказываются пойманными на месте преступления, плачут подобно неразумным детям, не осознающим всей величины проступка, который совершили…

– Хусаин, – она прервала его, поймала руку брата, отиравшего ей лицо. – Ты должен найти сыновей яшлавского бея – Шагина и Шамиля, они смогут подтвердить мою невиновность.

Мурза несколько мгновений пристально смотрел на женщину. Но в это мгновение его глаза, в которых до этого она уже читала братскую нежность и любовь, вновь наполнились холодом, жутким и леденящим душу.

– Какая же ты дрянь! – Он словно хлестнул её по лицу своими словами. – Дрянь! Ты же не могла не знать, что яшлавские нуреддины погибли от рук воинов Муртазы!

Мир со своими яркими, цветущими красками, наполненный живыми людьми, отныне не существовал для красивой, гордой валиде Крымского ханства. Эта женщина, которую уносила в неизвестность громыхающая по каменистой дороге повозка, казалась самой себе старухой, тенью, существовавшей на грани двух миров – между жизнью и смертью, между величием и позором. Брат отправил её в своё загородное имение, а прежде вынудил написать мужу письмо с просьбой пожить в тиши предместья с жёнами великого аги. Хусаин не желал слушать более никаких объяснений, он не выносил самого её вида.

Мурза проводил её в поместье и, не глядя, бросил слова, которые застряли в сердце острым осколком. Осколок этот до сих пор царапал и заставлял истекать кровью трепещущий комочек плоти.

– Я сделал это не для тебя, я спасаю своего повелителя. И если мой господин когда-нибудь сможет излечиться от страсти к тебе, удушу собственными руками…

Повозка катилась и катилась, а больная душа Нурсолтан осталась там, где её растоптал безжалостным каблуком великий ага хана.

Она любила гостить в поместье мурзы Хусаина, но теперь светлый дом с нависающими балкончиками и окружённый пышным садом, показался ей мрачной крепостью. Смотритель поместья прочитал приказ великого аги и с почтительными поклонами проводил госпожу валиде в покои, предназначенные для гостей. Нурсолтан опустилась на край ложа и едва слышно отказалась от предложенного ужина и напитков. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы закончился этот нестерпимо длинный, мучительный день. Но ей предстояла ещё одна встреча. В комнату проникла молодая женщина и со слезами на глазах бросилась в ноги валиде.

Первое время Нурсолтан ничего не могла разобрать сквозь истерические рыдания. Она с трудом заставила женщину подняться с колен, и только тогда разглядела старшую жену брата – Мариам. Она знала историю этой католической красавицы из знатного генуэзского рода, которую некогда звали Мария Дория. Знала, что мурза Хусаин всегда любил эту женщину, но часто жаловался на её необоснованную ревность.

– В душе она до сих пор осталась католичкой, – говорил брат. – Она ревнует меня ко всем женщинам дома. А когда я женился во второй раз, едва не наложила на себя руки.

Тогда Хусаин просил Нурсолтан по-женски поговорить с Мариам, но разговору этому помешала разыгравшаяся война.

Быть может, сейчас эту женщину прислал Нурсолтан сам Всевышний. Ведь только в заботе о других она могла заглушить боль своего сердца, разбить лёд одиночества, в котором оказалась. Валиде обняла женщину за плечи и усадила её рядом.

– Что случилось, Мариам? – мягко спросила она старшую жену брата.

Фиалковые глаза, омытые росой слёз, робко взглянули на неё из-под покрывала:

– Вы видели её, госпожа валиде?

– Кого её? – с недоумением переспросила Нурсолтан.

– Её – Крымского Соловья! – с ревнивыми нотками в голосе выкрикнула Мариам. Она вырвалась из заботливых рук валиде и взволнованно пояснила: – Эта девушка свела Хусаина с ума, он очарован её голосом, забыл всех женщин в этом доме и глядит только на неё!

Нурсолтан обхватила себя руками, силясь собраться с мыслями. Она когда-то слышала, что в Акмесджите у одного из вельмож калга-солтана есть дочь, которая поражала весь город своим волшебным пением. Её и прозвали «Крымским Соловьём». Но откуда эта девушка могла появиться здесь?

Этот же вопрос она и задала молодой женщине.

– Его воины, эти «неуловимые» привезли девушку три дня назад, и с тех пор она живёт здесь под самой строгой охраной.

Нурсолтан после всего пережитого в первый раз еле заметно улыбнулась. Улыбка эта заставила Мариам пристальней взглянуть на валиде. Госпожа показалась ей слишком бледной и словно больной.

– Вы напрасно так переживаете, моя дорогая Мариам. Ваш супруг все ночи напролёт проводит в ханском зиндане и любуется он там отнюдь не прелестными женскими телами, и слышит не волшебные голоса райских пери.

Мариам с болезненным любопытством разглядывала лицо Нурсолтан:

– Вы, в самом деле, уверены в этом, валиде?

– Я слышала об этом из уст самого повелителя!

Мариам вздохнула и закуталась в покрывало:

– Тогда возьмите, госпожа, свою чадру и пойдёмте в сад. Я вам кое-что покажу.

Нурсолтан спешила в сад вслед за Мариам, она была явно озадачена. Видно, ревность, на которую всегда жаловался Хусаин, разыгралась в красавице-генуэзке с необычайной силой, и всё, о чём она говорила, привиделось ей. Мариам резко остановилась, она совсем немного не дошла до ажурной беседки, оплетённой виноградной лозой. Женщина приложила палец к губам, указывая, что теперь надо вести себя очень осторожно. Она приподняла подол длинного платья из хан-атласа фисташкового цвета и прокралась в скрытое цветущими кустами убежище. Нурсолтан оглянулась, не увидела никого вокруг и озадаченно пожала плечами. Но изящная рука Мариам, украшенная золотыми браслетами, выглянула из убежища и поманила валиде за собой. Вскоре обе женщины оказались в укромном гроте. Со всех сторон это место было надёжно скрыто от посторонних глаз каменными нагромождениями, заросшими дикими лианами. В самом гроте журчал маленький родничок, испускавший прозрачные струйки в мраморную чашу. По обеим сторонам чаши были устроены резные скамьи. Мариам прислушалась к тишине грота, тревожно огляделась и, лишь убедившись, что поблизости никого нет, произнесла:

– Здесь он и бывает каждый вечер, с тех пор, как эту девчонку доставили в имение.

– Но этого не может быть, он дни и ночи проводит в зиндане. А отсюда до Салачика больше часа езды, – попыталась возразить Нурсолтан.

– Это в повозке, – подтвердила Мариам, – а Хусаин хороший наездник, и его конь едва ли не лучший во всём ханстве. Поверьте мне, госпожа валиде, ваш брат каждый вечер, как только опускаются сумерки, приезжает в сад и прячется в этом гроте. По его приказу девушку приводят в беседку подышать свежим воздухом. Её оставляют здесь, и тогда она начинает петь, а мой супруг млеет от восторга и продолжает прятаться в кустах как мальчишка. Когда девушку уводят назад в дом, он вскакивает на коня и уезжает в Салачик, даже не заходя навестить своих жён и детей!

Мариам уронила белое нежное лицо в ладони и заплакала. Нурсолтан не знала, что и предпринять. Рассказ молодой женщины был правдоподобен, но подобное поведение было так не похоже на её брата. Суровый великий ага хана, предводитель «неподкупных» и «свирепых», и вдруг такая сентиментальная история. Прискакать из Салачика для того, чтобы послушать пение девушки, а после мчаться назад в зиндан повелителя, в пыточную камеру, пропахшую кровью и страданиями людей. Этого просто не могло быть!

– Мариам, – мягко позвала она, – давайте уйдём. Нам стоит поговорить в ваших покоях. Ни к чему так мучить себя!

Мариам вдруг вскинула голову, она прислушалась к чему-то и торопливо увлекла Нурсолтан в ещё одно подобие грота, но только очень маленькое и тесное. Валиде уже не противилась старшей жене брата, она и сама заслышала тяжёлые мужские шаги. Стараясь не издавать шума, Нурсолтан осторожно огляделась. Сквозь густые ветви, которые нависли перед ними, было хорошо видно беседку, в ней уже зажгли переносные фонари. На каменной дорожке, заложив пальцы за серебряный пояс, стоял широкоплечий мужчина в плаще. Он обернулся, и в свете беседки Нурсолтан увидела чёткий профиль брата. Она зажала рот рукой, чтобы не выдать себя невольным вскриком. Совсем другим взглядом посмотрела теперь крымская валиде на прижавшуюся к ней Мариам. Взор молодой женщины был затуманен, она не могла оторвать глаз от любимого мужчины, и, казалось, сейчас во всём мире для неё не существовало никого кроме Хусаина. А вдалеке уже слышался чей-то лёгкий смех, быстрые шаги, которые приближались к беседке. Мурза Хусаин закутался в плащ и исчез в убежище, где ещё несколько минут назад находились Нурсолтан и Мариам. Женщины старались не дышать, чтобы не выдать своё присутствие. Нурсолтан лишь слегка повернула голову в сторону грота и к своему удивлению разглядела Хусаина на расстоянии пяти шагов. Их разделяли тонкие ветви кустарника, и стоило Хусаину повернуть лицо, как это сделала она, и он разглядел бы притаившихся женщин. Но взор мужчины был прикован к дорожке и, казалось, его невозможно было отвлечь от столь странного для хозяина дома занятия.