Великий ага не кривил душой и не пытался запугать крымского хана, когда говорил о сети соглядатаев, которая раскинулась по всему Крыму и особенно процветала в Девлет-Сарае. Султан Баязет II, наследник Мухаммад, ширинский, аргынский, барынский, яшлавский и мансурский беи, ордынские ханы – все эти высокопоставленные правители и вельможи желали любой ценой знать о делах крымского повелителя. Зыбкость власти ханства, которую не единожды захватывали чужие руки, плодородные земли, богатейшие города Крыма, куда вела половина торговых путей мира: всё интересовало хозяев шпионской сети. И об этом всегда помнил великий ага хана Менгли. Жизнь давно уже превратила некогда весёлого и жизнерадостного мурзу из мангытского рода в великого агу Крыма – подозрительного, не доверяющего порой самому себе. Таким стал ныне родной брат валиде Нурсолтан – Хусаин. Он окружил себя людьми из Ногаев. Теми, кто пришёл когда-то с ним из степи, и теми, кто бежал после из улуса его брата. Эти люди были верны ему и преданы повелителю, который предоставил им кров, пищу и новую родину. Их боялись и за глаза называли «неуловимыми» или «свирепыми», а их господин – великий ага Хусаин звал их «неподкупными». Таким же неподкупным был и он сам, до этого самого дня, когда допрашивая оглана Карамыша – главного советника калга-солтана Мухаммада, он услышал из его уст о любовной связи, которая существовала между ханским наследником и его любимой сестрой Нурсолтан. Весть эта настолько потрясла Хусаина, что первым же его побуждением было сообщить об услышанном своему господину. Он всегда верно служил хану Менгли и сообщать о полученных сведениях было его обязанностью. Писец, сгорбившийся над низенькой подставкой для письма, торопливо чиркал строки, которые рождались в голове великого аги: «Повелитель, открыта великая измена! Прошу вас, благородный господин, лично прибыть в зиндан и выслушать показания преступного оглана. Он служил советником при вашем старшем сыне калга-солтане Мухаммаде…»
Великий ага очнулся, лишь когда писец с поклонами преподнёс ему свиток для прочтения. Словно из забытья, из давно забытых мгновений детства всплыла тоненькая синеглазая девочка, смешливая и задорная. Он явственно слышал её звонкий голосок: «Хусаин, возьми меня с собой, Хусаин, я тоже хочу покататься в степи…» Она бежала за ним следом, подпрыгивала босыми ногами в мокрой от росы траве, и он, смеясь, подхватил её в седло, прижал к себе… Как давно это было! Его маленькая, чистая как родничок, Нурсолтан. И слова оглана Карамыша, и грязь, зловонная грязь, которой завтра же будет обляпана его сестра! А что прикажет сделать с ней хан? Как он перенесёт измену горячо любимой жены с собственным сыном?
Мурза затравленным взглядом окинул всех, кто присутствовал в пыточной камере и слышал слова Карамыша: палача, старенького табиба, писца и стражника. Сам Карамыш лежал на широкой лавке, с привязанными по сторонам руками и ногами. Он тяжело дышал и ворочал непослушными глазами. Пожалуй, он первый понял и увидел всё в переменившемся лице великого аги. Он ещё успел закричать. И этот неожиданно тонкий и длинный крик до сих пор резал уши мурзы Хусаина. Великий ага успел сжечь послание, написанное второпях для хана Менгли, и перерезал верёвки, которые стягивали руки и ноги мёртвого Карамыша. Он сунул в его тёплую ещё ладонь острый клинок и услышал шум распахивающейся двери. Стража ворвалась в пыточную камеру. Великий ага строго взглянул на них, печально покачал головой.
– Стражник с палачом были неосторожны. Никто не мог подумать, что оглан был так силён, – и добавил едва слышно: – после двух часов пыток.
Великий ага не спеша шёл по освещённому факелами каменному коридору зиндана, его лицо было непроницаемо, как всегда. Но если бы кто смог заглянуть ему в глаза, то увидел бы в них лица только что убитых им людей…
Хан Менгли отказался от предложенного угощения. Он желал в первую очередь услышать отчёт о допросе военных советников Мухаммада. Мурза Хусаин собрался с духом и заговорил:
– Повелитель, оглан Исмаил оказался слишком слаб, он умер под первой же пыткой. А с огланом Карамышем случилось большое несчастье.
– Он тоже умер, – с нескрываемым сарказмом произнёс хан Менгли.
Великий ага склонил голову, он увидел в глазах повелителя блеск гнева и предпочёл сделать паузу.
– Это моя вина, господин, Карамыш оборвал путы и отобрал меч у стражника. Он убил всех, кто находился в пыточной камере – палача, стражника, писца и табиба. Всё произошло слишком быстро.
– Он бежал? – звенящим как сталь голосом спросил крымский повелитель.
– Нет, мой господин, я вошёл в дверь, когда Карамыш пытался бежать.
– Вы не смогли его обезоружить, великий ага, вам обязательно надо было убить оглана? – Хан уже не скрывал своего бешенства. Он заметался по комнате, кипя от ярости. – Это неслыханная дерзость! В моей столице, в ханском зиндане, пленник убивает своих тюремщиков и едва не бежит прочь! Что за воины окружают меня, как можно править в таком ханстве?!
Мурза Хусаин опустился на колени:
– Я готов понести наказание, повелитель.
Менгли-Гирей задержал своё метание. Остановился прямо перед великим агой, склонившим голову:
– Мой сын прислал гонца. Он требует объяснений, хочет знать, куда пропали его советники, два его лучших оглана. Что я должен ответить калга-солтану?
Хан задыхался от отчаяния, которое теснило грудь:
– Я не могу вернуть ему Исмаила и Карамыша и не могу обвинить самого Мухаммада, потому что не имею ни одного доказательства вины наследника. Что же мне делать дальше, мой великий ага?
В словах хана Менгли было столько горечи, столько безысходности, что у мурзы Хусаина перехватило горло. Не о себе, не о жизни своей, что висела в это мгновение на волоске, тревожился он, а о друге Менгли, которому мог нанести неосторожным словом смертельный удар.
– Вы позволите говорить, мой господин? – безжизненным голосом спросил великий ага.
– Говори!
– Повелитель, под Акмесджитом есть имение мурзы Сеида. Почтенный мурза исполняет при дворе солтана Мухаммада роль кятиби-дивана[232]. Он не может не знать о том, что случилось с вашими гонцами и посланиями, и как на самом деле калга-солтан реагировал на ваш приказ о выступлении войск из Акмесджита.
– Но как ты сейчас сможешь вытащить старого мурзу из резиденции калга-солтана? После пропажи огланов мой сын держит всех вельмож при себе! – раздражёно выкрикнул хан.
Он тяжело опустился в канапе, сверля взглядом коленопреклоненного мурзу.
– Повелитель, не гневайтесь на меня, но мурза Сеид уже едет в Салачик.
– Чем же ты заманил его? – Хан резко наклонился к Хусаину, не сводя пытливого взгляда с синих глаз великого аги.
– Я украл его единственную дочь – Крымского Соловья.
Молчание повисло в комнате плотной пеленой, стали слышны звуки шагов воинов во дворе, тихое похрапывание лошадей, и даже чей-то далёкий и казавшийся совершенно нелепым в этой обстановке смех.
– Я уверен, мурза Сеид скоро будет в Салачике и расскажет всё, что знает. Он любит свою дочь больше всего на свете, – нарушил тишину великий ага.
Хан Менгли-Гирей откинулся в канапе и вдруг звонко, совсем как в беззаботной юности, когда они скакали вдвоём по Ногайской степи, расхохотался.
– Я думаю, ты затеял беспроигрышную партию, Хусаин, и на этот раз ты не промахнёшься!
Повелитель так же резко, как начал, прекратил свой смех. Поднялся с канапе и отправился к выходу, уже у дверей сделал знак рукой:
– Не провожай меня, великий ага, и помни, если я не узнаю правды о сыне до завтрашнего захода солнца, тебе придётся умереть.
Дверь давно уже скрыла крымского господина, а мурза Хусаин всё стоял на коленях и крепко сжимал кулаки. Его невидящие глаза, казалось, проникали сквозь толстые стены, туда, где в одной из комнат находилась валиде Нурсолтан. Крепкий и сильный мужчина, он не раз бесстрашно смотрел в глаза смерти, но сейчас не мог заставить себя подняться с колен и отправиться к сестре, чтобы выслушать её оправдания. Да и какие оправдания она могла произнести, она, вонзившая кинжал измены не только в спину своего мужа и господина, но и в спину собственного брата.