«Благодарю тебя, Милостивый и Милосердный Аллах, за совершённую справедливость. Клянусь тебе, что сохраню этот дар до конца дней своих, и никто теперь не посмеет отнять юрт моего отца. Если же по воле твоей, о Всевышний, суждено будет тому случиться, прошу тебя об одном, дай мне только знак, что это твоя воля, и я отступлюсь, смирившись с твоим решением. Ибо только ты, наш Великий господин, знаешь, в чём предназначение раба твоего», – так думал Менгли-Гирей, мерно покачиваясь в седле каурого жеребца, направляя свой путь к землям благословенного Крыма. Следом за ним двигались его воины и кибитки с жёнами и детьми. Начинался месяц раджаб 872 года хиджры[73]. Десять дней назад крымским солтаном было получено долгожданное известие: хан Нур-Девлет бежал от переворота, произошедшего в Кырк-Ёре. Ханство ждало шестого сына Хаджи-Гирея, которого волею капризной судьбы в обход других наследников должны были провозгласить крымским ханом. Как много пришлось преодолеть солтану Менгли ради этого торжественного момента, но он победил!

Жара, установившаяся в степях Дикого Поля, истомила солтана. Он беспрестанно думал о Кафе, мечтал оказаться там как можно скорей. В этом городе его ожидали крымские беи, и в Кафе при поддержке союзников-генуэзцев должно было произойти его избрание. Поспешить бы, но для этого нужно разделить силы немногочисленного отряда и оставить медленно передвигающийся гарем с малой охраной в столь опасном месте, каким было Дикое Поле. Сейчас это великое и обширное пространство, занятое только ковылём и буйными травами, не было заселено никем. Ни вольный табунщик, ни улусный бек не осмеливались облюбовать это место для своего проживания. Слишком часто на Диком Поле сходились пути воинственных татар, слишком неспокоен был этот край. А от мелких отрядов разбойников, этого разноязыкого сброда, который рыскал по степи в поисках лёгкой добычи, здесь не было отбоя. Солтан Менгли решил для себя: как только его караван достигнет земель ногайцев из рода Буджаков, он оставит там свой гарем отдохнуть и попросит местного эмира сопроводить женщин до Кырк-Ёра. А кочевья эмира Буджака всё не появлялись, и оттого так радостно закричали его воины, когда увидели заблестевшие воды Шилки-Су[74]. Здесь на равнине, где протекала Шилки-Су, между водами Днепра и Дуная, раскидывались кочевья Буджаков. А от их земель день пути до Ора[75] – крепости, где властвует ор-бей[76] Усман-Гирей, младший брат покойного хана Хаджи. Солтан Менгли поторопил людей. Они уже несколько дней не пили свежей воды, и желанная влага мелководной Шилки-Су показалась им слаще шербета.

Менгли-Гирей с наслаждением потянулся, разминая затёкшие руки, опустился в траву. В этих местах, где земля была плодородна и почти никогда не знала плуга, трава рождалась особо богатой. Но от летней жары она быстро грубела и становилась непригодной для корма скота. Близко было время, когда кочевники бека Буджака отгонят табуны лошадей к берегам огромных рек, где трава ещё долго сохранит свою сочность и свежесть. А в этих местах запылают костры. Кочевники издавна поджигали сухой ковыль и травы, чтобы старые травы не заглушали молодую поросль, которая послужит кормом для скота в будущем году. Тогда в этих степях станет невозможно жить, едкий дым будет нависать над равниной, и неосторожный путник может задохнуться в удушливом дыму. Менгли приподнялся, вслушался в неясный шум, доносившийся издалека. Слух не обманул его, к людям крымского солтана, осторожно озираясь, приближались ногайцы. Солтан безбоязненно поднялся им навстречу. Ногайцы Буджака были дружны с его отцом, да и ему, солтану Менгли, не раз приходилось ходить в набеги с воинственными кочевниками. Он и сейчас заметил среди всадников знакомого мурзу и приветственно помахал рукой.

Крымский солтан оставил в кочевье бека Ахмета-Буджака измученных долгой и трудной дорогой женщин и детей. После недельного отдыха ногайский бек обещал лично сопроводить гарем будущего крымского хана до Кырк-Ёра. А Менгли-Гирей развязав руки, мог следовать дальше.

Кафа встречала его с почестями. В этом городе он не был чужим, когда-то отец оставил Менгли генуэзцам как почётного заложника хрупкого мира, который всегда был так непрочен. Сыну Хаджи-Гирея тогда исполнилось двенадцать лет, и он жил в семьях кафийских консулов, которые менялись Генуей каждый год. Он ходил по этим улицам, с лёгкостью осваивал генуэзское наречие, изучал историю, литературу. И сейчас никто не удивился, когда на сердечное приветствие консула Джентиле Камиллы Менгли-Гирей ответил на местном наречии, принятом в Кафе.

На следующий день он уже стоял перед соборной мечетью Кафы, где его ожидали крымские беки. С внутренним трепетом в груди будущий хан глядел на величественные стены мечети. Монументальное здание было выдержано в древних традициях сельджуков. В богатой резьбе на портале мечети, изображавшей сплетённый узор из растительных побегов и пышной листвы, чувствовалась рука армянских камнерезов, издавна славившихся своим волшебным мастерством и украсивших не одно здание в Малой Азии.

Эсфан-оглан коснулся рукава его кафтана из золотой парчи:

– Мой господин, благородные беки ждут вас.

И Менгли-Гирей сбросил с себя оцепенение и решительно шагнул в прохладу соборной мечети, чтобы спустя час знатнейшие беки и владетельные эмиры крымских бейликов[77] подняли нового хана на кошме над своими головами. А ещё через несколько дней хан Менгли прибыл в неприступный Кырк-Ёр, который с нетерпением ожидал своего господина.

В те триумфальные для молодого хана дни в крепость прибыл мурза Хусаин с небольшим отрядом кочевников. Мурза поклонился в ноги крымскому повелителю и промолвил:

– О могущественный господин, не примешь ли ты в смиренные слуги свои изгнанника, преследуемого судьбой? Если тебе нужны верные воины, их крепкие луки, меткие стрелы, то лучших вассалов тебе не найти.

Менгли-Гирей сошёл с трона, поднял за плечи мурзу, взглянул в его синие, такие знакомые глаза. Как был похож мурза Хусаин со своей сестрой, окажись он девушкой, а не воином, заросшим чёрной бородкой, и хан Менгли поверил бы, что любимая оказалась рядом.

– Ты знаешь, друг Хусаин, в моём сердце и в моём улусе всегда есть место для тебя. Я прикажу сегодня же отвести покои для тебя и разместить людей, что пришли с тобой. А этим вечером прими приглашение на пир. Через день мы отправляемся в земли черкесов, священный месяц шаабан зовёт нас поточить свои клинки и получить законную добычу на землях бунтующих вассалов[78].

Но хан Менгли так и не смог дождаться вечера, чтобы вновь увидеть своего друга, только теперь наедине. В покоях, отведённых во дворце для мангытского мурзы, повелитель, наконец, задал тот вопрос, что стремился сорваться с его губ с того мгновения, как он увидел Хусаина.

– Не томи мою душу, мурза, расскажи о своей сестре.

Мурза улыбнулся, но его прежняя добродушная, искрящаяся весельем улыбка теперь превратилась в тяжёлую и недобрую усмешку.

– Мрак несчастий опустился на детей бека Тимера, злое проклятье веет над ними. Безумием и жестокостью объят разум Шагибека. Наш старший брат разметал нас по степи, отнял улус отца. Непокорных положил в сырую землю, а тех, кто сумел уйти, обрёк на вечные скитания. И дочери бека Тимера столь же несчастны, как и его сыновья. А самые красивые его девочки, теми, которыми отец гордился особенно, где они теперь?

Мурза опустился на низкое саке, словно ноги не держали его, сжал руками голову:

– Маленькой Шахназ уже нет в живых, и никто не смог мне ответить, почему самая крепкая из дочерей Тимера так рано понадобилась нашему Всевышнему…

– А что же Нурсолтан? – тихо вопросил хан Менгли.

– А Нурсолтан отдана в жёны волку Ибрагиму! – Хусаин резко подскочил со своего места, заметался по комнате. – Он даже не допустил твоих послов до казанского дивана. Ибрагим давно глотал слюни, глядя на жену брата. Нурсолтан слишком лакомый кусочек, чтобы позволить ей стать счастливой.

В словах Хусаина слышалось что-то страшное и безысходное, что кололо грудь мурзы и не могло выплеснуться наружу. Менгли-Гирей не отрывал взгляда от мрачно вышагивающего по комнате мурзы:

– Почему ты уехал из Казани?

Кочевник усмехнулся:

– У меня не было выбора. В один из дней, когда я не нашёл сестры в покоях, отправился к хану Ибрагиму за объяснениями, но со мной не стали разговаривать, в тот же день выдворили из Казани и из самого ханства с запретом когда-либо появляться в тех местах. Вместе со мной была выслана и личная гвардия ханум, состоявшая из воинов нашего рода. Они-то мне и поведали, что после первой же брачной ночи по приказу казанского повелителя сестру увезли в неизвестном направлении. А однажды мне рассказали…

Хусаин вдруг замолчал, не сводя напряжённого взгляда со стены.

– Я думаю, господин, вам не стоит об этом знать, – неожиданно произнёс он. Но Менгли-Гирей качнулся к мурзе, ухватил его за отвороты овчинного бешмета, по обыкновению кочевников вывернутого шерстью наружу[79], он даже не обратил внимания на шибанувший в нос густой кислый запах овчины, смешанный с запахом конского и человеческого пота:

– Говори!

Этот короткий, произнесённый властным угрожающим тоном приказ не напугал мурзу.

– К чему прибавлять лишние страдания, повелитель? Если ковырять кровавую рану, она не зарастёт никогда. А Нурсолтан стала женой хана Ибрагима, и сам Всевышний соединил их узами брака.

– Говори, я хочу знать всё, Хусаин.

Менгли-Гирей отпустил ворот бешмета мурзы, устыдившись своего враждебного порыва.

– Хорошо, мой господин, – медленно произнёс мурза, – слушайте же. Один из нукеров видел, как на рассвете евнухи вынесли Нурсолтан из покоев хана. Госпожа была без сознания и вся в крови. Никто не знает, что этот зверь в обличии человека делал с ней, но он имел на неё все права, – с горечью закончил мурза.

Крымский хан заскрежетал зубами. В порыве ярости он шагнул к выходу, распахивая двери, но голос Хусаина остановил его:

– Ни к чему делать неразумные шаги, когда вы ослеплены гневом, повелитель. Подумайте, что скажут ваши люди, что скажут крымские владетели бейликов! Вы только сели на этот трон, не боитесь потерять его только потому, что жажда мести кипит в вашей груди?

Мурза коснулся руки хана, пригласил его вновь войти в комнату:

– Вам следует забыть о Нурсолтан, мой господин. Теперь вы должны думать о ханстве, которое ждёт вашего мудрого правления!

– Но Нурсолтан? Как же она? – Хан, недоумевая, искал на лице мурзы Хусаина какие-то чувства или хотя бы отголоски их, но лицо кочевника было неподвижно и непроницаемо. – Она же твоя сестра!

– Да, мой хан, она – моя сестра. Но теперь она – жена хана Ибрагима, и он ей господин! Гнев хана, как бы он ни был велик, скоро утихнет. Он по-своему любит Нурсолтан и не захочет потерять её. А вам следует забыть о ней. Грех думать о чужой жене и желать её. Судьба воспротивилась тому, чтобы вы были вместе, Аллах отнял у вас Нурсолтан, но дал взамен ханство отца! Кто мы такие, чтобы судить решения Всевышнего?

Менгли-Гирей склонил голову, он не хотел, чтобы мурза видел опасный блеск его глаз. О, никогда! Никогда ему не забыть эту женщину! И если даже Всемогущий Повелитель лишит его всего, что он имеет в жизни, погибая от жажды, в самом сердце пустыни, он будет думать только о ней, о самой прекрасной женщине, которую он полюбил далёким весенним днём в цветущей степи.