Бывший казанский хан Абдул-Латыф проживал в Кашире спокойной, провинциальной жизнью. За пятнадцать лет насильственного заточения в пределах московского государства он уже свыкся с мыслью, что никогда не увидит дорогих его сердцу мусульманских мест. Московский митрополит испытывал его душу, наезжал время от времени в Каширу и принуждал Абдул-Латыфа перейти в христианскую веру. В пример приводил крещённого именем Петра Ибрагимовича Худай-Кула, который в почестях проживал в Москве. Супруга Петра-Худай-Кула – сестра великого князя Василия – Евдокия скончалась от мора, приключившегося в столице три года назад. От брака с ней бывший казанский солтан имел двух дочерей[294]. При московском дворе он был любим и пользовался немалыми привилегиями. И Абдул-Латыфу обещалась райская жизнь в Москве, но качал головой свергнутый хан. И, может, силы отказаться от соблазна придавали ему письма матери, которые перечитывал он по многу раз, и укреплялся в вере своей. «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад посланник его», – твердил Абдул-Латыф, как клятву, каждый раз, когда на крыльце его дома появлялся митрополит в чёрной рясе своей.

В этот холодный, но необычайно солнечный день Абдул-Латыф был счастлив как никогда. Из Москвы дошли до него слухи о хлопотах старшего брата Мухаммад-Эмина и об обещании великого князя Василия III подумать о его судьбе. Может оттого Абдул-Латыф сразу согласился развлечься охотой, какую предложили ему. Отправились на рассвете небольшой свитой, в какую затесался и недавно прибывший в Каширу московский воевода – молодой удалец, сразу понравившийся Абдул-Латыфу весёлым нравом своим. До озера, которое густо заросло камышом, ехали, смеясь и перешучиваясь. На жёстких рукавицах кречетников замерли гордые птицы, прикрытые крошечными шапочками. У озера разъехались в разные стороны, затаились в камышах. Последняя стая диких уток из тех, что останавливались на этих озёрах для отдыха и кормёжки, копошилась на мелководье, выискивали корм перед дальней дорогой. Абдул-Латыф поглядывал на уток, плавают глупые и не знают, что вскоре настигнет их смерть бесславная. Снял с плеча свой саадак, проверил, туго ли натянута тетива, передвинул поближе колчан, ожидал, когда охотники пугнут уток. Кто-то неосторожный бултыхнулся в воду. Утки мгновенно забили крыльями по воде, селезни тревожно закрякали, и стая уже срывалась с водной глади, устремлялась в небо. Абдул-Латыф в азарте подскочил из-за куста, направил натянутый лук в небо и не сразу понял, что рассёкшая воздух стрела вонзилась в его горло. Забился в судороге, схватился за скользкое от крови древко, угасающим взором поймал ещё фигуру воеводы Кобяка, который опускал свой смертоносный лук. И померк свет в его глазах…

Пришедшая весть о смерти любимого Сатыйка сразила Нурсолтан[295]. Крымская валиде слегла, чтобы уже никогда не подняться со своего ложа. Её поместье погрузилось в траур. Прислужницы ходили по дому на цыпочках. А в покоях валиде чтецы Корана, сменяли одна другую, читали нараспев священные для всех мусульман строки: