Весной 1510 года хан Менгли-Гирей уступил бесконечным просьбам жены и отпустил её погостить к сыновьям. По задуманному плану Нурсолтан прежде следовало посетить Москву и младшего сына Абдул-Латыфа, а после отправиться в Казань к старшему сыну и дочери.

В начале лета, сопровождаемая московским послом Морозовым, младшим сыном Менгли-Гирея – солтаном Сахибом, ханскими послами и свитой, валиде Нурсолтан въехала в Москву. Её глазам открылся большой город с каменным мостом через реку. Увидела она многочисленные слободы с торжищами и церквами, белокаменные стены Кремля и палаты самого великого князя. От самых пригородов московских и до высокого крыльца великокняжеских палат, по всему пути крымскую госпожу приветствовали толпы любопытных горожан. В Москве каждое иностранное посольство вызывало особый интерес, то-то было разговоров о покроях одежд чудных и о манерах чужестранцев. А ныне в Москву прибыла сама царица крымская, когда ещё такое небывалое чудо увидишь. У теремов высоких да нарядных престарелую ханшу ожидал великий князь Василий III. С почётом встретил её и сам проводил в отведённые покои. А там последовали и пиры пышные, и празднества долгие.

Но валиде Нурсолтан в Москве долго не задержалась, поспешила в Юрьев к сыну. Наконец смогла она прижать к измученному материнскому сердцу своего Сатыйка. Говорила с ним и никак не могла наговориться. Крымская валиде прожила у Абдул-Латыфа только месяц, а вельможа московский Иван Кобяк уже торопил её ехать в Казань. Наступала осень, и дороги могли стать непригодными для долгого путешествия. В конце августа Нурсолтан выехала из Юрьева в Казань, пообещала младшему сыну заглянуть к нему на обратном пути.

В Казани валиде Нурсолтан прожила около года и вернулась в Москву следующим летом. Привезла для великого князя Василия III письма от старшего сына – казанского хана Мухаммад-Эмина с заверениями в верности и братской дружбе. В письмах Мухаммад-Эмина чувствовалась рука матери, которая умела управлять своими сыновьями. В этот раз Нурсолтан гостила у Абдул-Латыфа до зимы, и лишь в конце декабря, сопровождаемая очередным московским послом, отправилась в Крым.

В Бахчисарае её ожидали неприятные известия. Повелитель вновь слёг, и ханством управлял Мухаммад-Гирей. Калга-солтан, как и прежде, склонялся к разрыву договора с Москвой. Вскоре своевольный солтан, чувствуя слабость отца, вступил в сговор с Литвой. Великий князь Сигизмунд за набеги на московские земли обещал крымскому калга-солтану ежегодную дань в сто пятьдесят тысяч золотых монет. Близость шумных битв и богатой добычи будоражили солтана Мухаммада, его уже невозможно было остановить. Жаркими речами сумел он переманить на свою сторону большую часть крымского дивана. Весной 1512 года отряды калга-солтана устремились на Русь. А летом этого же года в Юрьеве был арестован Абдул-Латыф.

Валиде Нурсолтан не вышла встречать возвращавшееся из московского набега крымское войско. И когда калга-солтан Мухаммад просил её встречи, она отказала в этом. С валиде и отцом Мухаммад-Гирей встретился на заседании дивана, где решался вопрос о вызволении из русского плена Абдул-Латыфа. Споры между членами дивана шли горячие. Обсуждали, стоило ли нарушать союзный договор между Крымом и Москвой, предвидя, что положение Абдул-Латыфа ухудшится. Нурсолтан не участвовала в спорах, она, словно замерла в углу, не произносила ни слова в немом своём горе. Хан Менгли тоже молчал, ему было трудно говорить. Он обводил медленным взглядом своих сыновей, которые присутствовали на заседании дивана. Почти все они ходили в набег на русские города и сёла, бахвалились победами, богатой добычей. Никто из них и не желал слышать о мире с Москвой. Он, крымский хан и их отец, был среди них незримой тенью, идолом, которому поклонялись так давно, что и сами забыли о том времени. Теперь его слово, слово больного, старого человека не значило для них ничего. Солтанов поддерживал и ширинский беклярибек, и яшлавский бей. Мансурский эмир опасливо молчал, поглядывая в сторону повелителя и валиде, да и что он мог сказать, ведь его отряд тоже ходил в набег за добычей, по которой соскучились воины. Теперь можно несколько месяцев сбывать на невольничьих рынках пленных, сидеть на шумных пирах, вспоминать жаркие стычки и бои и услаждать себя московскими девами. Нурсолтан резко поднялась со своего места, от удивления все замолчали и притихли, поглядывая на почтенную валиде. А она проговорила устало надтреснутым от недавних слёз голосом:

– Наслаждайтесь своими победами, бейте в боевые барабаны, крымские алпауты! Вы превратили в прах всё, что пестовалось годами. Мир непрочен, как паутина, ткни в неё пальцем, и нет её. Велика доблесть напасть на беззащитные сёла, сегодня за вашу доблесть рассчитывается мой сын, завтра придёт черёд Казани, а послезавтра палица урусов ударит и вас, неразумные крымцы! Вы похожи на стадо баранов, лишившихся разумного пастыря. Только глупец может желать поднять вас, но все вы погрязли в болоте! Вы набрали добра и денег, но того, что делает правителя достойным правителем, вы не собрали. Вы не заслужили славы, добились лишь того, что стали рабами ваших утроб и чресел. Не желаю больше видеть ваших лиц и сидеть с вами в одном диване, я устала от человеческой глупости, низости и предательства. Хочу только одного: предстать пред очами Всевышнего Судьи и Господина нашего!

Двери за валиде захлопнулись так сильно, что проснулся дремавший до того в углу восьмидесятилетний барынский бей, он оглядел вытянувшиеся лица мужчин подслеповатыми глазами и громко спросил:

– Мы снова собираемся воевать?!

Нурсолтан удалилась в своё имение и полностью отошла от государственных дел. Писала она лишь мужу, и всё чаще в письме звучала просьба о желании в последний раз посетить Мекку: «…Жизненный путь мой клонится к закату, вижу перед собой лица давно ушедших в иной мир людей. Хочу припасть к священному камню Каабы и молить о спасении сыновей моих». Писала крымская валиде и великому князю Московскому, грела умирающую душу последней надеждой: «Я, пока жив мой дорогой муж Менгли, дала обет ещё раз сходить в Мекку. Раньше меня сопровождал в святые места брат Хусаин, но ныне его нет в живых. Отпустил бы ты, князь, моего сына Абдул-Латыфа со мной. Если позволишь, князь, то пусть осыплет тебя Аллах своею благостью».

Шли в Москву письма с такими же просьбами и от турецкого султана, и от крымского хана, но Василий III был непреклонен, и свободу Абдул-Латыфу не давал.

Сколько их было месяцев ожидания и неизвестности. Хан Менгли звал Нурсолтан в Бахчисарай, но она не ехала к нему. Валиде не могла найти в себе силы видеть свиту и весь крымский двор. Лишь однажды, проснувшись на рассвете, она почувствовала, как отчаянно Менгли призывает её. Она поспешила подняться с ложа и приказала запрягать повозку. Омовение, утренняя молитва и торопливый отъезд: всё это происходило как во сне, словно и не с ней. Всю дорогу крымская валиде закрывала глаза. Она видела перед собой цветущую Ногайскую степь и молодого Менгли, подымавшегося к ней из травы. Как крепки были его объятия, как горячи губы, словно в том мгновении из прошлого вместилась вся их жизнь. А Бахчисарай встречал её печальной вестью: на рассвете умер хан Менгли-Гирей[292].

На крымский трон уверенной ногой взошёл новый хан – Мухаммад-Гирей. Москва с той поры должна была забыть о мире с Крымом. Набеги на южные города русского государства длились весь год. Горели города и сёла, московитов тысячами уводили в плен. В начале 1516 года великому князю Василию III пришло полное угроз письмо от крымского хана Мухаммада. Хан требовал освобождения Абдул-Латыфа и облегчения его участи. И московский государь впервые испугался. В том же году Абдул-Латыф покинул темницу и отправился на проживание в Каширу. Оттуда он писал матери длинные письма и получал такие же длинные, полные любви ответы от Нурсолтан.

Крымская валиде вернулась в Бахчисарай, но здоровье её сильно пошатнулось, и она всё реже обращалась к государственным делам. Свой почётный пост в гареме она передала старшей жене Мухаммада – Нурум. Одно давало ей силы жить и забывать о повседневных горестях: общение с Джан-Джирау. Степной поэт однажды принёс своей покровительнице несколько стареньких курасс[293].

– Взгляните, моя госпожа, здесь то, о чём пела моя душа многие годы. В этих курассах песни о великом Идегее.

Нурсолтан затрепетала, приняла потрёпанные в долгих странствиях и дорогах листы. Строки были писаны порой небрежно, местами перечёркнуты. Кое-где замараны пеплом костров, зеленью травы. Казалось, листы эти хранили на себе следы всех тех мест, где поэт, примостившись, писал торопливые строки, которые приходили на ум.

– Это я писал под Самаркандом, – говорил Джан-Джирау, он с любовью разглядывал прожжённую курассу. – Искра от костра едва не погубила мой труд. А это пришло ко мне в старом караван-сарае под Бухарой. Это в Ургенче…

Он бережно разглаживал помятую бумагу, вчитывался в строки, уносился мыслями далёко, в то время, о котором гласили эти строки:

Ноги сами понесли госпожу к заветным шкатулкам, которые хранили свитки ещё казанских времён, и те, что удавалось написать здесь, в Крыму. Разворачивала свитки со своими песнями об Идегее, прикладывала к курассам Джан-Джирау. Они читали их вслух, вдвоём. Он свои песни, а она свои. Но песни эти сливались в одну, словно писала их одна душа!

Она поручила Джан-Джирау докончить дастан, и он писал дни и ночи напролёт. Порой, измученная бессонницей, она выходила в сад и видела слабый свет в оконце поэта. Нурсолтан шла к нему, и Джан-Джирау читал ей новые строки, рождённые под его калямом. Ах, если бы она могла жить только этими мгновениями!

Но её, как и прежде, беспокоили дети. Гаухаршад жила в Казанском ханстве своей, обособленной жизнью. Хан Мухаммад-Эмин всё чаще жаловался на болезни. Печалило Нурсолтан и то, что старший сын не имел наследника, не было детей и у Абдул-Латыфа. Она беседовала об этом с повелителем Мухаммад-Гиреем, памятуя о желании покойного Менгли иметь на троне казанском в случае угасания династии Улу-Мухаммада одного из своих сыновей. С этой целью он посылал когда-то сопровождать Нурсолтан в её путешествии крымского солтана Сахиб-Гирея. Подтянутый, почтительный и умный солтан Сахиб приглянулся казанским вельможам, и о его возможном воцарении на казанском престоле поговаривали и простые мурзы, и знатные карачи.

Казанский хан Мухаммад-Эмин чувствовал приближение смерти. И писал он великому князю Московскому: «Как не станет меня, пошли в Казань ханом брата моего Абдул-Латыфа. Ты простил ему вину его, и за то он не нарушит мира. Об этом же буду просить я крымского хана, ныне здравствующего Мухаммад-Гирея…» О том же просили Василия III казанские послы, которые привезли в Москву в придачу к письму своего хана богатые дары. Великий князь принял дары и обещал подумать. А на следующий день в Каширу, где проживал Абдул-Латыф, был отправлен воевода Фёдор Кобяк с тайным поручением от государя.