Ханике Гаухаршад уезжала в Казань. Прошло полтора года после печального происшествия, когда-то случившегося с дочерью Нурсолтан. Крымской валиде так и не суждено было узнать, какая беда случилась с Гаухаршад. Трещина всегда существовала в отношениях матери и дочери, но в тот день она превратилась в непреодолимую пропасть. Ханике просила только об одном: отправить её в Казань. Но на далёких берегах Итиля случился переворот. Хан Мухаммад-Эмин потерял свой трон, и в столице ханства теперь правил хан Мамук из рода Шейбанидов. Лишь одно успокаивало крымскую валиде: правление сибирского хана было некрепко, им были недовольны все, и следовало ожидать его скорого изгнания. Так вскоре и случилось. Как только хан Мамук был изгнан из Казани, на трон взошёл второй сын Нурсолтан – Абдул-Латыф[275]. Тогда же был решён вопрос с отъездом Гаухаршад. Впервые крымская валиде увидела оживление на лице дочери. Ханике с лёгким сердцем, не оглядываясь, покидала землю, на которой прожила всю свою небольшую пока жизнь. Ненавистный Крым был позади, а вместе с ним в прошлую жизнь уходила мать, которой Гаухаршад отчаянно завидовала, а оттого ненавидела ещё больше. И в Крыму оставалась её первая любовь, незаживающая рана в сердце. «Никогда больше не полюблю ни одного мужчину, – твердила ханике. – Я никогда не выйду замуж, и ни один мужчина не будет властвовать надо мной!»

А в Москве, в самом её сердце – в великокняжеских палатах – зрел заговор. Царевна Софья так и не сумела ласками да уговорами добиться назначения преемником супруга своего старшего сына Василия. Потому и принялась плести интриги против любимца великого князя – внука Дмитрия.

Государь Иван за многие годы своего правления собрал воедино удельные княжества и вольные города. Учредил и новый свод законов, названный Судебником. Тогда же был совершён серьёзный шаг к превращению русских крестьян в крепостных людей. В Судебнике говорилось о запрещении крестьянам покидать своих господ кроме Юрьева дня. Русь вольная превращалась в Русь крепостную и наделяла владетельных и властвующих хозяев новыми правами.

Иван III старел, но всё более наполнялся важностью и величием, каковое он заслужил, ведь в его правление свершилось то, что недоступно было его отцу и дедам. Державная Русь раскинула ныне свои территории и там, где не мечтали быть его деды. Ныне Русь не опасалась исконных врагов – кочевников из Орды. Границы русских земель надёжно ограждались касимовскими татарами и союзным Казанским ханством. Оттого и думал ныне Иван III только о Польше и Литве и о тех землях, которыми владели католические княжества. Мечтою пока оставалось присоединение к Московской Руси Пскова, Смоленского княжества и княжества Рязанского. Манили православные вотчины, находившиеся под пятой Литвы. А великий князь Литовский Александр был зол на державного тестя за отнятые земли. Недовольство супруга испытывала на себе дочь Ивана – великая княгиня Литовская Елена. Православная вера княгини стояла как кость в горле у правителя-католика. И надеялся он на скорую смерть московского князя и на переход княгини Елены в католическую веру.

За государственными заботами, беспокойством за дочь великий князь Московский и не ведал о том, что творится в собственных палатах. Об измене великой княгини Софьи государю донесли верные бояре, которые, как и двадцать пять лет, назад по-прежнему не любили византийскую царевну. Представили и доказательства. Разгневанный Иван III повелел сослать великую княгиню в Троицкий Сергиев монастырь и взять старшего сына Василия под стражу. В те дни полетели с плеч головы сторонников заговора.

Софья Фоминишна находилась в монастыре уже вторую неделю. От бездействия пыталась занять свои руки каким-либо делом. Взялась вышивать шёлковую пелену, но золотая нить путалась в пальцах, и игла колола пальцы, а великая княгиня продолжала упорно трудиться над скользким шёлком. Мысли были далеки отсюда, от пресной монастырской жизни. Думала о Москве, о супруге своём, который упорно не желал прощать её с сыном, хоть и писала она Ивану письма то ласковые и просительные, то гневные и осуждающие. Пальцы всё мелькали над пяльцами, и сама не заметила, как вышила на пелене подпись «царевна царьградская»[276]. Разогнула затёкшую спину, почудилось или на самом деле в монастырском дворе раздался стук копыт. Софья, словно и не было за спиной груза лет, бросилась проворно к оконцу малому, подула на морозное кружево и разглядела сквозь растаявший кружок всадников в богатых шубах и высоких, горлатных[277] шапках. Приехавших мирян встречал сам игумен монастыря – преподобный отец Киприан. Софья отчётливо видела строгое, аскетическое лицо Киприана под монашеским клобуком[278]. Старец долго расспрашивал пришельцев, прежде чем отступить от низких дверей и сделать рукой приглашающий жест. Софья Фоминишна поспешно поправила одежды, накинула на голову большой платок. Чуяла сердцем: гости прибыли к ней, а всё же вздрогнула, когда раздался стук в дверь её кельи. Дверь открылась, и Софья Фоминишна радостно улыбнулась вошедшему боярину. То был знатный грек, который прибыл когда-то в Москву по её приглашению, Феодор Ласкир. После коротких расспросов о дороге и о здоровье усадила на скамью, против себя, не сводила напряжённых глаз, а глаза молили: «говори!» Боярин Феодор вздохнул, оглядел скромную монашескую келью и промолвил певучим голосом:

– Нелегко было, царевна, пробиться к вам, чтобы привезти утешительные вести. Сам митрополит московский намерен просить государя Ивана о вашем прощении.

Софья Фоминишна вздохнула с облегчением:

– Устала я от жизни бездеятельной. И за сына опасаюсь, как он там, смирил ли и к нему свой гнев великий князь?

– Княжич Василий ныне от стражи свободен, но к сердцу государя пока не допущен. – Боярин вздохнул. – Есть и плохая весть для вас, царевна. Государь не желает менять решения о назначении своим преемником внука Дмитрия. Но на этот раз решимость свою хочет подтвердить торжественным церковным венчанием избранника на великое княжение.

Софья Фоминишна вздрогнула, полное, белое лицо её побагровело. Она сжала кулаки от бессилия, ничего не могла она ныне сделать, не в её власти было отменить решение супруга.

А в Успенском соборе Москвы в этот день великий князь-дед возложил на великого княжича-внука шапку, венец и бармы[279]. В торжественную эту минуту Иван III оборотился к митрополиту московскому и сказал:

– Владыка! Божиим изволением от наших прародителей отцы наши, великие князья, сыновьям своим старшим давали княжение. Я сына своего первого Ивана благословил на княжество, но господь забрал у меня сына. Теперь я благословляю сына его первого Димитрия при себе и после себя великим княжением Московским и Владимирским, и Новгородским. И ты его, отец, на великое княжение благослови!