Сердце Гаухаршад билось в предчувствии больших перемен. Два дня она металась по покоям, отведённым для неё во дворце, всё это время её мысли и мечтания вились вокруг одного человека. Она была влюблена так сильно, так страстно, что даже пугалась своего чувства. Но как она могла признаться в любви наследнику трона, второму после хана лицу в государстве! Не засмеётся ли он ей в лицо, не назовёт ли сестрёнкой? Ведь они и в самом деле породнились через своих родителей. Гаухаршад в который раз бросилась к зеркалу, принялась разглядывать своё отображение. Зеркало показывало раскрасневшееся круглое лицо с пухлыми щёчками и немного узковатыми тёмными глазами. Обычное лицо, которое не отличалось особой красотой. Но разве не её старшая нянька Жиханара называла «луноликой красавицей»? Впервые в своей жизни Гаухаршад захотелось стать хоть немного похожей на мать, она сдвинула густые брови, сросшиеся на переносице: «Нет! Нет ни одной чёрточки точёного лица валиде!» Но к чему расстраиваться, ведь она видела, с какой заинтересованностью смотрел калга-солтан ей вслед. Она вызнала о нём всё, что могла: о его жёнах и о детях, даже о его развлечениях здесь, в Девлет-Сарае. Она ждала встречи с этим мужчиной, желала и со всей самонадеянностью юности не боялась её. А вечером ей принесли послание. Маленькое короткое письмо, сложенное из стихотворных строк. Солтан Мухаммад предлагал ей тайно прогуляться в сад, как только на ночном небосводе взойдёт луна.

Гаухаршад засмеялась от счастья, покрыла послание солтана бесчисленными поцелуями. Но заслышала шаги Жиханары и мгновенно спрятала свиток в складках одежды. Её возлюбленный не зря писал ей о тайной встрече, значит, никто не должен был узнать ни о его письме, ни о предстоящем свидании в саду.

Как только поздняя летняя ночь опустилась на Салачик, ханике Гаухаршад накинула покрывало и на цыпочках выбралась из своих покоев. Она кралась по женской половине дворца и замирала от одной только мысли, что кто-нибудь обнаружит её здесь и отправит обратно. Она старательно обходила спящих евнухов, притулившихся у дверей, за которыми спали жёны и наложницы хана Менгли. Наконец рука её коснулась ажурной решётки, ведущей в сад. Гаухаршад с облегчением вздохнула, осторожно дёрнула решётчатую дверь, но та не поддалась ей. Ханике дёрнула сильнее и с трудом сдержала отчаянный вскрик: решётка была заперта большим массивным замком. Девушка едва не заплакала и бессильно опустилась прямо на каменный пол. Где-то там, среди таинственно шелестевших деревьев сада, её ждал самый красивый мужчина на свете, а она не могла прийти к нему. Слёзы всё же потекли по её щекам, и она всхлипнула, утирая краем покрывала нос. Чьи-то осторожные шаги послышались на дорожке сада, Гаухаршад испуганно отпрянула в тень, спряталась за выступ стены. Шаги затихли у решётки, и она, не в силах сдержать любопытства, выглянула из своего убежища. Гаухаршад увидела солтана, который отпирал замок ключом, и радостно бросилась к нему. Решётка под её руками жалобно звякнула, а Мухаммад поспешно приложил палец к губам, жестом своим показал, что они должны соблюдать осторожность. Наконец решётчатые двери приоткрылись, и дрожащая рука девушки оказалась в крепкой ладони калга-солтана. Она задыхалась, пока спешила за ним по садовой дорожке и пыталась удержать сползавшее покрывало. А солтан Мухаммад остановился лишь в дальней беседке. Витражи цветных стёкол надёжно скрывали от посторонних глаз тех, кто находился внутри. Мухаммад захлопнул лёгкую дверь и запер её на ключ, лишь после этого он с улыбкой взглянул на ханике. В беседке горел светильник, приглушённый свет которого откидывал длинные, прыгающие тени на витражи. Гаухаршад трепетала под своим покрывалом. Она была не в силах справиться с этой чувственной дрожью, с восхитительным ощущением, что она осталась одна в этом огромном ночном саду, в запертой беседке, одна наедине с любимым.

– Я умолял вас о встрече, маленькая пери, – тихо произнёс Мухаммад, – и вы не отказали мне. Я благодарен вам за это, Гаухаршад.

Он овладел её ладонью и поднёс дрожащие пальцы ханике к своим губам. Он перецеловал каждый из этих пальцев, и девушка едва не потеряла сознание от нежной, чувственной ласки.

– Вы всё ещё боитесь меня, ханике? – спросил он, пытаясь проникнуть пылающим взором сквозь шёлковую материю покрывала. – Почему вы не откроете мне своё лицо?

Она колебалась лишь мгновение, но, когда его пальцы легли на крепко стиснутую ладонь, что удерживала края покрывала, Гаухаршад сдалась. Рука девушки разжалась, и покрывало, скользнув по гладко зачёсанной головке, упало к ногам. Ханике подняла глаза на солтана и опешила. В лице Мухаммада она не увидела любви, на нём разливалось такое безмерное разочарование, что она невольно отступила назад. Спина девушки упёрлась в тонкую дощатую стенку, ощутила её холод и жёсткость, ханике захотелось раствориться, исчезнуть в ней. Но рука солтана, теперь уже совсем не ласковая и не нежная, ухватила её запястье и дёрнула Гаухаршад ближе к светильнику.

– И ты её дочь? – с внезапным презрением произнёс он. – Поистине, для того чтобы родиться с лицом плебейки ты могла выбрать другое лоно.

Солтан оттолкнул ханике от себя, отпер дверь и шагнул на дорожку.

– Мухаммад, – ей показалось, что она закричала, но это был только слабый хрип, вырвавшийся из горла.

Светильник беседки закружился перед глазами Гаухаршад, превратился в тусклое пятно, и девушка медленно сползла на пол.

Валиде Нурсолтан въезжала в Салачик тёплым летним вечером. Осталось позади долгое путешествие в Мекку, а оттуда в Египет, где крымская повелительница прожила два месяца. Теперь госпожа Нурсолтан по праву называлась «хаджи», и святость мест, которые она посетила, снизошла на неё. Она, как никогда, была в мире с самой собой, и это чувство не покидало Нурсолтан до того момента, пока её не встретили встревоженные лица во дворце. Её младшая дочь Гаухаршад заболела. Девушка никого не желала узнавать, и кроме Жиханары в комнате больной не рисковал показываться ни один человек. Все, даже гаремные целительницы вызывали бурную истерику у ханике.

Вызванная валиде старшая нянька вошла в кабинет госпожи, тяжело ступая грузными ногами. Нурсолтан никогда не нравилась Жиханара, и сейчас она внутренне содрогнулась при виде её мрачного лица. Нянька ханике с нескрываемой неприязнью глядела на свою госпожу:

– Что случилось с Гаухаршад? – строго спросила она служанку.

– Никто ничего не знает, валиде, – опуская взгляд, проговорила Жиханара. – Её нашёл ханский садовник рано утром в одной из беседок сада. Она кричала, плакала и прогоняла всех от себя. Так длится уже целую неделю.

– Ступай. Доложи дочери, что я сейчас навещу её.

– Доложу, но не стоит этого делать, валиде, – проворчала Жиханара.

– Я всегда ценила твою преданность ханике, но не забывай, что я – мать Гаухаршад и мне лучше знать, что нужно моей дочери. Иди и доложи. Приду за тобой следом, а после ты пригласишь табиба.

– Девочке не нужен табиб. – Жиханара всё ещё топталась у дверей. – Ей больше поможет пост и молитва.

– Почему так говоришь, Жиханара? Ты знаешь куда больше, чем рассказала мне? – Нурсолтан строго взглянула в раскосые глаза няньки.

Некогда яркие и блестящие глаза Жиханары к старости превратились в узкие щеёлки, зажатые пухлыми веками, но даже эти узкие щёлки буравили крымскую валиде насквозь. Нурсолтан никогда не била своих слуг, но сейчас ей пришлось подавить в себе дикое желание отхлестать дерзкую няньку по обвислым щекам. Как она смеет так смотреть на неё, как смеет непочтительно разговаривать со своей госпожой?!

– Говори, что ещё знаешь, пока я не приказала тебя выпороть! – выпалила Нурсолтан.

– Могу и рассказать. – Жиханара выпрямилась под грозным взглядом госпожи. – Девочка страдает от неразделённой любви. Она всё время бредит именем какого-то мужчины, но говорит очень невнятно. Опасаюсь, что в беседку она уходила на тайное свидание. О, помоги нам, Всевышний, но страшно представить, что там с ней произошло!

Нурсолтан отшатнулась от няньки, закусила губу. Всё оказалось гораздо страшней, чем она представляла. Над её девочкой могли надругаться или она отдалась кому-то по своей воле. Последствия такого ужасного позора крымская валиде не могла и представить. Уже не сдерживаясь, она с силой хлестнула по лицу Жиханары:

– Где же ты была, негодная? Как ты могла оставить девочку без присмотра?!

Она оттолкнула прочь няньку и бросилась в покои дочери.

Гаухаршад лежала на ложе. Она отвернула лицо к стене, и даже когда распахнулась дверь, не шелохнулась, лишь промолвила сиплым от недавних рыданий голосом:

– Жиханара, дай мне пить.

Нурсолтан плеснула в пиалу прохладного шербета и поднесла к губам дочери. Та, не поднимая заплаканных глаз, отпила глоток-другой и вдруг замерла. До её обаяния донёсся аромат духов матери. Гаухаршад вскинула глаза на женщину, которая склонилась над ней. Она несколько секунд безмолвно разглядывала эти прекрасные синие глаза, точёные черты, которых почти не коснулся возраст. Судьба уготовила для этой женщины вечную любовь мужчин, они поклонялись её восхитительной оболочке, и ни один не отшатнулся, не назвал её красоту плебейской. Теперь она видела ясно, какое лицо хотел увидеть перед собой солтан Мухаммад, и боль утраты и ненависти к матери пронзила Гаухаршад с новой силой. Она дико закричала, заставив мать отшатнуться от неё. Крик вскоре перешёл на визг, ханике металась по кровати, отталкивала от себя руки валиде.

– Ненавижу! – выкрикивала она. – Он любит тебя, потому и отверг мою любовь! Ты! Во всём виновата ты! Уходи, не хочу видеть твоего лица… ненавижу тебя!