О волнении в народе Сафа-Гирею докладывали с самого утра. Гонцы с площади прибывали ежечасно. Придворные, собравшиеся в Тронном зале дворца, казались напуганными, но хан был спокоен. Беки, огланы, мурзы и есаулы выпрямляли спины и расправляли плечи, когда видели спокойную уверенность своего господина. Глаза вельмож загорались боевым огнём, их пальцы крепко сжимали рукояти сабель. Сафа-Гирей с минуты на минуту ожидал известия о прибытии своих тысяч из имения ханбики Гаухаршад. Его гордость – конница, которую он сам взлелеял и выпестовал, должна была подавить людской гнев, залить кровью дерзких, посмевших оспаривать решения повелителя и его владычество над этим ханством.
Время шло, гонцы, прибывавшие во дворец, сообщали о возрастающей буре на площади, но не один не принёс желанной вести. Кто-то из нукеров доложил о том, что урусов приготовили к казни. Сафа-Гирей вышел во двор, оглядел измученные лица московских посланцев. Их роскошные одежды померкли от грязи темниц, пышные меха свалялись, нечёсаные бороды торчали клоками. Главный посол Полев пытался держаться прямо, но в его глазах Сафа-Гирей прочитал страх. «Я их казню, как только мои отважные тысячи разметают бунтовщиков», – отстранённо подумал повелитель. Он поймал себя на том, что вид униженных послов не радует его, и сам он чувствовал неясную пока тревогу и беспокойство. «Где же мои воины? Почему нет известий от них?»
Если бы казанскому хану в тот миг открылась правда! А правда была проста: те, кого Сафа-Гирей так безуспешно призывал, лежали поверженными казаками ширинского эмира. И случилось это с подачи ханбики, которой повелитель так доверял. Тысячи не могли прийти на помощь своему господину, на окраинах аулов ханбики Гаухаршад местные жители рыли для убиенных воинов общие могилы.
На Казань опускался тёплый весенний вечер, во дворцах карачи, мимо которых шли толпы людей, благоухали первым цветом сады, птицы пели на деревьях, и ничто в этом мире не предвещало скорого кровопролития. К вечеру накал страстей на площади достиг предела. Толпа, которую разжигали выкриками благочестивые муллы и воинственно настроенные сторонники заговора, сдвинулась с места и пошла на дворец.
Ворота Ханского двора распахнулись внезапно. Сотни крымской гвардии, возглавляемые аталыком Али-Шахкулом и беком Растом, вскинули обнажённые клинки и бросились на казанцев. Наконец две силы схлестнулись, сошлись чёрными волнами ненависти. Один миг, и они уже захлёбывались в крови и неиссякаемой вражде. Слепой гнев двигал людьми, страха не было ни у кого. Падали казанцы, сражённые клинками ханских слуг, гибли и воины, которых разъярённая толпа стаскивала с коней, топтала ногами и забивала кольями. Чей-то долгий истошный крик, полный боли и животного ужаса, долго висел над площадью и улицами крепости, его подхватывал другой крик и десятки, следующих за ним. Но все они сливались в один – нечеловеческий и страшный в своей безысходности вопль. Души правоверных сотнями отлетали к небесам, равнодушным к тому, что происходило в этом страшном месиве человеческих тел. А люди на грешной земле уподоблялись зверям и бились во всеобщей тесноте не только посредством оружия, но и руками, ногами, зубами…
В стычку вступали всё новые и новые силы. Со стороны казанцев на сотни ханской гвардии надвигались нукеры эмиров, беков, мурз и огланов, которые встали на сторону заговорщиков. Вскоре последние десятки крымцев, теснимые толпой, вбежали на Ханский двор и прикрылись, как щитом, тяжёлыми воротами. А над бунтовщиками взвивался очередной, уже торжествующий крик. К площади тащили избитых и израненных ближайших вельмож хана Сафы – Али-Шахкула и бека Раста. Ненавистных народу слуг повелителя вытолкнули на помост, где ранее ожидалась казнь московских послов. Кто-то отчаянный тут же вызвался стать палачом. Неумелый топор несколько раз скользнул мимо шеи, пробивая голову несчастного ханского аталыка. Толпа ревела и заглушала вопль, извергаемый из груди Али-Шахкула. Сибирского бека, бледного как смерть, поставили на колени следующим, его губы продолжали шептать молитвы, когда топор опустился на шею. В этот раз добровольный палач оказался ловок и справился со своим делом. Отрубленная голова скатилась с окровавленного топчана и упала рядом с изуродованным телом Али-Шахкула.
Сиди-оглан ворвался во дворец в разгар сражения. Он упал на колени перед Сафа-Гиреем, склонил голову:
– Повелитель, пора уходить! Через двор не пробиться, надо идти подземным ходом.
Хан гневным взглядом окинул оглана:
– Но где наши воины?! Где мои тысячи, которые рвались в битву?! Где они, изменники, которых я кормил и содержал долгие годы?!
Измученный Сиди поднялся, его мутный взгляд бессмысленно скользнул по лицам замерших придворных, наконец какое-то выражение мелькнуло в этих помертвелых от усталости чертах:
– Вы хотите знать, мой повелитель, что сталось с воинами, которых приютила у себя почтенная ханбика?
– Да! – яростно крикнул хан.
Оглан поднялся, распахнул оконце, застеклённое цветными стёклами:
– Взгляните, мой господин, кого вы видите там, в толпе торжествующих казанских вельмож?
Сафа-Гирей посмотрел вниз, его взор окидывал толпы людей, пока не наткнулся на пышно разодетую фигуру Гаухаршад. Дочь Ибрагима выступала рука об руку с улу-карачи Булат-Ширином, и толпа казанцев, хмельная от испитого напитка победы, кричала ей восторженные здравицы. Хан скрипнул зубами, с силой захлопнул окно, так что один из стеклянных витражей сорвался и упал, расколовшись на тысячи мелких осколков. Сафа-Гирей нетерпеливо отёр поцарапанную осколком щёку, взглянул на военачальника и строго приказал:
– Возьми моих нукеров, самых верных и полезных мне, и жди у подземного хода.
Сафа-Гирей спешил по дворцовым переходам, тревожно посматривал в окна, за которыми была видна часть площади с беснующимся народом. Женская половина словно вымерла, не было видно ни одной живой души. Повелитель торопливо распахнул двери в покои молодой ханум. Оказавшись в затемнённой комнате, он окликнул жену. Дочь ногайского беклярибека Фатима была в положении и чувствовала себя плохо. Уже несколько дней единственная супруга казанского хана не поднималась с постели, но сейчас она встала навстречу мужу, вся трепеща от страха. Сафа-Гирей прижал к себе женщину, ощущая под тонким шёлком рубахи горячее женское тело:
– Бери свои одежды, дорогая, мы уезжаем!
Фатима вскрикнула, принялась расспрашивать его, но он, не отвечая, торопливо сгребал в узел женские покрывала, шальвары, всё, что в спешке попадалось под руку. Вбежали прислужницы. Повелитель прикрикнул на них, и те бросились одевать госпожу. Фатима от резкого окрика мужа притихла и лишь испуганно округляла глаза всякий раз, когда особо яростный вопль доносился с площади.
Сафа-Гирей ухватил жену за руку и повёл её к хранилищу казны, откуда шёл подземный ход. У входа в подземелье их ожидали нукеры с зажжёнными факелами. Многие из них были ранены, забрызганы чужой и своей кровью, смуглые лица хранили отсветы жестокой, страшной битвы. Ханум прикрыла лицо широким рукавом рубахи, словно пыталась укрыться от ожесточённых взглядов мужчин и мутящего запаха крови. Они долго шли по подземному ходу. Ноги их соскальзывались на сыром полу, распугивали крыс, мечущихся среди замшелых камней. Фатима плакала, тонко взвизгивала и пыталась укрыться на груди мужа. Руки, ища опоры, скользили по влажным стенам и путались в паутине. Наконец забрезжил сумеречный свет. Беглецы откинули камень, прикрывавший выход, и выбрались на поляну. Женщина без сил опустилась на едва пробившуюся траву, опершись спиной о груду камней. Сафа-Гирей коротко отдавал приказания.
Неподалёку раскинулся караван-сарай, жизнь в нём словно замерла. Благоразумные торговцы, почуяв назревающие в столице беспорядки, увели свои караваны. Другие, кто не имел такой возможности, затихли в кельях, пережидая бурю. Ханские нукеры вбежали на постоялый двор, насилу отыскали хозяина. Худой старик испуганно кивал головой на требования и угрозы вооружённых мужчин. Нукеры прошли в конюшню, вывели неосёдланных коней. Кто-то из телохранителей тащил конную сбрую, другие споро седлали похрапывающих коней. Воины торопливо вскакивали на лошадей, скакунов для повелителя и ханум вывели под уздцы.
Вскоре маленький отряд, поднимая пыль на просохшей под ярким весенним солнцем дороге, отправился в путь. На холме Сафа-Гирей обернулся. Казань утопала в разливе кроваво-красного заката, молодой хан погрозил кулаком, скрывая от воинов разочарование и обиду, бросил жёстко и непримиримо:
– Я ещё вернусь сюда! Клянусь, эта земля познает руку настоящего повелителя!