Гаухаршад на военном совете повелителя попросила устроить своё кресло в неприметном углу. Пожилая женщина казалась больной, и никто не обращал на неё внимания. Али-Шахкул докладывал о количестве воинов, которых расположили в предместьях Казани, и о нехватке вооружения. Сибирский бек Раст шумно выражал недовольство, он горячился и уверял хана Сафу, что всех воинов надо ввести в столицу.

– Но здесь их будет нечем кормить, – возражал мурза Анвар. – В предместьях они живут в аулах, и жители обязаны нести повинность постоя. Едва ли карачи отважатся выступить против нас, ведь в Казани у них нет военной силы. А наши тысячи очень скоро съедят все запасы и примутся роптать, как это всегда бывает.

– Но жители предместий тоже ропщут! – зло отозвался Раст-бек. – Воины находятся на постое второй месяц, люди жалуются, что им нечем кормить своих детей. К чему нам новые бунтовщики под самой столицей, в то время, когда бунтует вся Арская земля?!

Ханбика приподняла голову и кашлянула. Повелитель повернулся к ней, и все разом замолчали. Присутствие женщины на военном совете смущало всех, кроме хана.

– Позвольте, мой господин, – слабый голос Гаухаршад казался голосом умирающей женщины. – Имение, которое досталось мне в наследство от покойного мужа, пустует. Оно находится не так далеко от Казани и достаточно большое. Аулы кругом богатейшие, ваши воины могли бы разместиться там на месяц-другой.

Лицо Сафа-Гирея просияло, он с торжеством оглядел присутствующих.

– Оглан Едигер, приказываю завтра же перевести тысячи на земли высокочтимой ханбики.

Гаухаршад покивала головой, словно утверждая приказ повелителя, и поправила покрывало. Огланы говорили ещё долго, а пожилая женщина, казалось, по-прежнему подрёмывала в своём углу, безучастная ко всему происходящему.

Поздним вечером привратник Кичи-Сарая пропустил через маленькую калитку мужчину. Ханбика ожидала улу-карачи в домике садовника. Свет от медной лампы откидывал причудливые тени на полное, с отвисшим подбородком лицо дочери Ибрагима, и сама она казалась Убыр[133] из далёких детских сказок.

– Где ваш неизменный друг – мурза Кичи-Али? – вопросила Гаухаршад, как только за Булат-Ширином захлопнулась дверь.

– В своём имении, – отозвался улу-карачи. – Ему угрожали, и мурза укрылся от гнева повелителя.

Ханбика усмехнулась:

– Бежал, как трусливый заяц, поджав хвост.

Булат-Ширин промолчал, хотя слова женщины больно задели его. Он ведь и сам не раз подумывал о том, чтобы тайно покинуть Казань, которая становилась смертельно опасной для сильных мира сего.

Гаухаршад повернула голову:

– Да ты садись, эмир, и слушай. Напиши сегодня же мурзе Кичи-Али, а я отправлю письмо с верным человеком. За моими людьми нет слежки.

– Что же написать? – глухо спросил Булат-Ширин. Его гордость была задета, и он страдал оттого, что все они сейчас зависели от этой острой на язык невыносимой женщины, всегда одерживающей верх над ним.

– Пусть мурза соберёт своих людей и отправляется в моё имение. Пусть найдёт там оглана Танатара. Скоро в имении остановятся тысячи хана Сафы. Жители аула устроят пир для дорогих гостей, а когда воины заснут, ваши казаки должны позаботиться о том, чтобы этот сон стал последним для людей повелителя.

Гаухаршад потёрла руки, словно ощущала зуд в ладонях.

– Кости ноют, – пожаловалась она, – видно к непогоде. – И продолжала неторопливо: – А с утра предстоит поднимать народ в Казани. Хан повелел готовить к казни московского посла.

Булат-Ширин вздрогнул:

– Если казнят посла, Москва не простит нас.

– Потому и говорю! – осерчала Гаухаршад. – Отправляйся к сеиду! Наш благочестивый сеид в столь тяжёлое для Казани время пусть не останется в стороне, только ему по силам поднять народ. Хан не осмелится бросить воинов на благородных шейхов и имамов. Иди, могущественный улу-карачи, устала я, и холодно что-то. – Ханбика зевнула, прикрывая рот ладошкой. – Да поможет тебе Аллах!

Наутро Казань поднялась. Толпы простых людей заполняли улицы. Людей вёл сам казанский сеид. Как всегда, в толпе куражились дервиши. Они приплясывали на месте, потрясали посохами, указывали на ханский дворец:

– Иблис! Нами правит коварный Иблис! Он желает погибели для всего ханства нашего! Смотрите, правоверные, если имеете глаза, слушайте, правоверные, если имеете уши!

Все спешили к крепости, толкались в распахнутые ворота. На большой площади перед Соборной мечетью шли приготовления к казни московского посла – боярского сына Полева. Эмир Булат-Ширин ворвался на площадь, которая переполнилась людьми. Она напоминала огромную чашу, и словно невнимательная рука аякчи лила и лила в неё хмельной напиток. Вокруг всё бурлило, и только проход, ведущий к дворцу повелителя, был пуст и покоен. Ханская гвардия оцепила проход, не пропускала к нему людей. По этой мощённой булыжником улице ожидали прибытия на казнь самого Сафа-Гирея. По ней должны были провести и приговорённых русских во главе с московским послом.

Внимательные глаза ширинского эмира выхватывали из толпы то группу мулл в белых чапанах, то дерзких в своей смелости джигитов, выламывающих жерди из соседнего забора, а то крепкого старика, который потрясал саблей и зычным голосом созывал к себе горячие головы. Волнение и ожидание всплеска людского негодования передалось и Булат-Ширину. В какое-то мгновение и ему захотелось окунуться в зажжённую яростным огнём толпу, так же громко призывать к бунту и неповиновению казанскому господину, так же отчаянно размахивать клинком и звать за собой. Буйная кровь била в голову главы дивана, и будь он моложе годами, кинулся бы, не раздумывая, в омут людских голов и зычных глоток, извергающих призывы и проклятия. Как же хотелось подчиниться безумию толпы, желавшей лишь противиться и убивать, порой даже не осознавая, убивать кого и за что!

Ширинский эмир резко выдохнул и выбрался из толпы. Конь его тихо ржал и пытался вырвать поводья из рук, он был напуган столь огромным скоплением народа и словно упрашивал своего хозяина скорей покинуть опасное место и вырваться на простор. Но уже все крепостные улицы, проходы и даже тупики заполнились людьми, и нелегко было пробиться сквозь заграждение из живых тел. Нукеры безуспешно пытались разогнать толпу. Вскоре улу-карачи пришлось сойти с коня и самому пробивать себе путь, крепко намотав на руку поводья жеребца. Кто-то большой в тёмной одежде метнулся перед лицом эмира, растолкал локтями простолюдинов и восторженно закричал:

– Правоверные, с нами всемогущий улу-карачи! С нами великий эмир Булат-Ширин!

Толпа заревела ещё громче, так же восторженно, как кричал и бесновался дервиш в ветхом плаще и остром колпаке. В тот же миг Булат-Ширина подхватили на руки и, сминая его нукеров, потащили через всю толпу назад в сердцевину площади, где ожидали скорого появления Сафа-Гирея и развязки людского бунта. Казалось, сама судьба несла большого карачи туда, где должны были столкнуться две великие силы, два мира, которые уже не могли существовать рядом в полном согласии или хотя бы видимости его. Первого эмира ханства несли на руках, как боевой туг, как некий символ, делающий восстание народа не выступлением недовольных простолюдинов, а бунтом всей Земли Казанской против засилья крымцев.