Начало осени баловало на редкость сухой и тёплой погодой. Воины, хорошо подготовленные к походу, продвигались быстро, останавливались лишь на короткие привалы и ночлеги. Вскоре казанское войско достигло стен Нижнего Новгорода.

Церкви города забили в колокола, упреждая горожан о великой опасности. Щемящее чувство нежданной беды вызывал тревожный набат самого большого колокола. Люди выбегали из своих домов, поднимались на стены, а оттуда видели вражью силу, надвигавшуюся на город, как неминуемая, грозовая туча. Такая не пройдёт мимо, не обойдёт, не пощадит. Жители бросились из посада к Кремлю, чтобы спрятаться за надёжными стенами, женщины несли на руках младенцев. Одни за другими наглухо захлопывались крепостные ворота, их закладывали брёвнами, железными засовами. Повсюду лаяли собаки, принимались всполошенно кричать и выть бабы, громко плакали дети.

Нижегородский воевода Иван Звенц вышел на высокое крыльцо в полном боевом вооружении. На голову князь водрузил остроконечный шлем с бармицей[71], поверх короткой кольчуги накинул алый плащ.

– Почто завыли! – крикнул он строго, окинув соколиным взором собравшихся перед крыльцом. Простоволосые бабы, хмурые мужики и ратники разом замолчали, смотрели и слушали, что он скажет. А воевода опёрся широкими ладонями о резные перила крыльца и громко произнёс: – Басурманский хан нас ещё не взял и не возьмёт никогда, если за оборону возьмёмся крепко и сообща!

– Так войск у нас мало, – крикнул кто-то несмело.

– Что нам войско? – ответил Звенц. – Нам стены крепкие защита! А большая рать собирается в Муроме, гонца я успел послать, придёт к нам помощь. Не дадут православному городу сгинуть от нечисти басурманской!

Все зашевелились и оживлённо заговорили. Кто-то крикнул уже весело, без тревоги и слёз в голосе:

– Повелевай, батюшка воевода, что нам делать, как обороняться будем от супостата?

– А повеление известное. – Князь Иван поправил шлем, деловито оглядел горожан. – Будем смолу варить, ворота удерживать, камень на стены таскать, а остальное – дело ратников. Ну а кто силу чувствует в руках али охотой промышлял, пожалуйте к моим дружинникам, дадут вам оружие, и с богом на защиту стен родных!

Горожане успокоились, стали расходиться, распределяя, кто каким делом займётся. А воевода отправился на городские стены. Зорко окидывал он окружавших крепость татар, примечал любую мелочь. Казанцев было много, среди них он заметил кочевников, одетых в бараньи шкуры, на коренастых лошадках с длинными косматыми гривами. Подумалось: «Эти опасны! Когда за стенами ждёт добыча, лезут наверх безрассудно, без страха!» Он с тревогой оглядел старые стены, приземистую, квадратную башню, потрогал почерневшие брёвна рукой. Заметив в нише примощённую иконку, воевода снял шлем, обнажив седеющую голову, помолился:

– Не оставь нас, Боже, милостью своей. Дай защиту, оборони от врага лютого! Научи, как отстоять землю русскую.

Одинокая стрела чиркнула по воздуху, пролетела у самого уха. Молодой ратник в куяке[72] потянул князя вниз, в безопасное место.

– Плащ ваш приметный, великий воевода, по нему татары бьют.

К вечеру казанцы разбили под городом стан, расставили караульных. Дым от тысяч костров потянулся над осаждённой крепостью. Со стен было видно, как полыхают в огне окрестные деревеньки. В лагерь гнали пленных – мужиков и баб, не успевших укрыться в лесах и на болотах. Вслед за пленными тянулся скот. Над лагерем поднялся рёв забиваемых животных, вопли женщин, брошенных на развлечение воинам. А над Нижним всё не смолкал тревожный набат, призывавший на помощь православных.

Хан Мухаммад-Эмин пробудился на рассвете. Он оделся впотьмах, откинул отсыревший за ночь войлочный полог, поёжился. За стенами шатра моросил мелкий дождь. Караульные горбились в своих доспехах, дремали, опираясь на тяжёлые алебарды. Заслышав шаги повелителя, они выпрямлялись, испуганно таращили глаза. Мухаммад-Эмин в одиночку отправился по спящему лагерю. Хан бродил среди потушенных дождём костров, где чёрные головешки валялись вперемешку с обглоданными костьми; прислушивался к тихому ржанью лошадей, трепету тугов[73], рождавшемуся от внезапных порывов ветра. На краю широко раскинувшегося стана повелитель расслышал голоса, стук топоров. Он отправился туда, кутаясь в плащ на ярко-зелёной суконной подкладке. С десяток воинов охраняли пленных мужиков, сколачивающих осадные лестницы для приступа. Один из охранников подгонял неторопливых работников ударом плети и бранным словом. Неподалёку лежал изрубленный саблями пленник. Хан с болезненным любопытством вгляделся в оскаленное мёртвое лицо с торчавшей к небу рыжей бородой, в остекленевшие глаза. Десятник, заметивший хана, поспешно подбежал к нему, склонился с подобострастием:

– Не хотел работать, повелитель, – доложил с готовностью, предвосхищая вопрос господина.

– Сколько лестниц готово? – Мухаммад-Эмин с усилием отвёл взгляд от убитого.

– Два десятка, повелитель!

– Мало, – произнёс он недовольно и пошёл обратно, испытывая невольную досаду, сам не зная отчего. А раздражение всё росло и росло, усиливаемое нудным дождём, недоброй тишиной, царившей над враждебно притихшей крепостью, и внутренним, необъяснимым недовольством.

Обратной дорогой Мухаммад-Эмин немного заплутал и забрёл в ногайский стан. Кочевники встали отдельно от казанцев, они успели занять более удобное местоположение. Посреди их лагеря тёк чистый ручей, а шатры раскинулись на небольшой возвышенности и не подтапливались лившим всю ночь дождём. Хан хотел повернуть назад, но внезапно передумал, шагнул в круг сдвинутых войлочных шатров. Караульных видно не было. Ещё вчера вечером Мухаммад-Эмину доложили, что ногайцы разграбили близлежащий монастырь, вытащив из него бочки с вином. Всю ночь шумел их разгульный пир, и только на рассвете кочевники угомонились.

Мухаммад-Эмин неторопливо шёл по лагерю союзников. Издалека заметил он яркий шатёр мурзы Едигера. Нукеры сына беклярибека спали, привалившись к мокрому полотнищу палатки, рядом валялись алебарды и пустые чаши. Полог шатра слабо колыхнулся, на мокрую траву выползла светловолосая девушка, сквозь изорванные одежды просвечивало её голое плечо. Наткнувшись на расшитые кожаными узорами сапоги хана, она вскрикнула и спрятала лицо в ладонях. Мухаммад-Эмин отступил, с равнодушием отвернулся от русской пленницы. Та вскочила на ноги, затравленно огляделась и побежала меж войлочных шатров, приседая от каждого звука и озираясь на молчаливого хана. Её побег не разбудил никого, и в шатре мурзы по-прежнему царила сонная тишина, изредка прерываемая пьяным похрапыванием.

Повелитель вернулся в свой стан. По дороге едва отвечал на приветствия караульных и с напряжением вглядывался в тёмные стены города, которые ему предстояло взять. За стенами высились белокаменные звонницы, раскрашенные купола церквей, луковки боярских хором. Большой, богатый город! Взять и разграбить такую крепость нелегко, но оттого и слава победителю будет великая.

Заходя в шатёр, он приказал вызвать мурзу Булат-Ширина и тысячников. Военный совет хан открыл без спешки, всё ещё ожидал, когда прибудет ногайский мурза. Но Едигер явился нескоро, его прыщеватое, бледно-жёлтое лицо казалось нездоровым. Мурза без приглашения уселся на мягкие подушечки рядом с Мухаммад-Эмином, выхватил из рук аякчи бурдюк с кумысом. Он пил прямо из кожаного сосуда, проливая белые пахучие струи на дорогой бархат одежд. Отставив бурдюк, Едигер окинул совет злыми глазами. Красноватые белки его глаз помутнели от ярости:

– Отчего совет начали без меня?!

Булат-Ширин насмешливо вскинулся:

– Долго спите, уважаемый мурза!

Хотел прибавить ещё что-то столь же задевающее и едкое, но Мухаммад-Эмин остановил его движением руки:

– Через час штурмуем стены, мурза Едигер, мы не можем долго ждать!

Он дал знак оглану Мансуру, тот склонился перед ногайским мурзой и принялся объяснять, что должны делать кочевники во время штурма. Едигер слушал невнимательно, всё время мотал головой, словно ворот натирал его побагровевшую шею. Наконец он прервал оглана, хрипло промолвил:

– Хотите лишить моих воинов права первыми ворваться в город?

В ханском шатре воцарилась тишина, все глядели на Мухаммад-Эмина, ждали его слова.

– Воины были вашими, уважаемый мурза, пока они не встали под казанским тугом. Теперь ваши воины стали моими, и они подвластны моей руке и моей воле. В битве должен быть один военачальник, только тогда мы принесём на древке нашего копья победу!

Мурза Едигер рассмеялся, поднялся с подушек и направился к выходу:

– Крепость возьмёт тот, кто первым оседлает стены! А я не привык быть вторым!

Мухаммад-Эмин до боли в ладони сжал рукоять сабли. В это мгновение его рукава коснулся старый опытный тысячник, прошедший десятки битв:

– К вашей мудрости, могущественный хан, обращаюсь. Умерьте свой гнев, не рушьте доброго согласия между ханством своим и Великой Степью. Мурза молод и неразумен, вино ударило в голову, нечестивый язык хмеля говорит за него.

Повелитель разжал занемевший кулак, в его глазах словно застыл синий лёд. Казанские вельможи и тысячники смотрели на него с опаской и ожиданием. Никто не знал, что предпримет хан сейчас: направит их крушить дерзких ногайцев или проглотит ком обиды. Мухаммад-Эмин с напряжением вскинул голову:

– Властью, данной мне Всевышним, повелеваю: готовьтесь к штурму! Пойдём на город неверных с именем Пророка на устах!