В Кашлыке – сердце Сибирского улуса два года зрел заговор против казанской «русской» партии. Эмир Урак, бежавший из Казани вместе с ханом Мамуком, нашёл на бескрайних просторах Сибири нового претендента на трон великой страны. Солтан Агалак был младшим сыном покойного хана Ибака. Агалак мечтал о власти в сильном, богатом государстве, раскинувшемся на берегах могучего Итиля и полноводного Чулмана. Войско, с помощью которого солтан собирался захватить Казань, он набрал из сибирских удальцов. Их предводителям – мурзам и огланам обещалась раздольная жизнь, богатая добыча, земли и аулы в вечное владение. А пока кочевники проводили время в джигитовке и состязаниях лучников. Каждый спешил выделиться среди своих соратников. Глядишь, солтан Агалак заметит ловкого батыра, да и выдвинет воина в десятники.

Эмир Урак объезжал стан, расположившийся на окраинах Кашлыка. Он посматривал, как воины раскидывали походные шатры, жгли костры, готовили в котелках нехитрое варево из добытой дичи и проса. Кто-то использовал просо на иное: варил густую бузу. Многие воины были из простых степняков. Их деды проживали ещё в вилайете Чимги-Тура[49], и они испокон веков кочевали по этим землям, пасли многочисленные табуны своих хозяев. А у простого кочевника, как известно, за душой нет ничего, оттого и были так жадны, так захватывающе привлекательны разговоры, какие вели воины у костров. А разговоры шли о Казанской Земле – богатой вотчине. Правил ею короткое время покойный хан Мамук, да выронил из рук, как медовую лепёшку, немного сладости прилипло к рукам, а остальное досталось букашкам, ползающим в траве.

– Солтан Агалак – отважный воин, я с ним не одну битву прошёл, – похвалялся пожилой десятник Алим. – С нашим господином будем сыты, обуты и с добычей!

– То-то я гляжу, – сонным голосом вторил въедливый его сосед, лениво ворошивший палкой раскалённые угли костра, – твои ичиги, добытые в битвах, совсем прохудились. Видно, в них ты всю степь оббежал!

Десятник сердился, норовил спрятать ступни в дырявой обувке от вездесущих глаз соратников по оружию. Молодые воины улыбались, прыскали незаметным смешком в толстый рукав бешмета. Не ровён час, назначат воином к десятнику Алиму, припомнит он и насмешки, и непочтительное отношение. А словам десятника хотелось верить. Все они пришли к солтану Агалаку предложить свою удаль и оружие в обмен на богатую добычу. В затухающих огоньках костров виделось им зарево пылающих городов казанских и аулов богатых. Виделись длинные вереницы возов, гружёных добром; колонны пленённых невольников; женщины в богатых одеяниях, украшенных золотом, серебром и драгоценными каменьями.

Ночь вступила в свои права, и костры сгустили тьму ещё больше. Воины, отогревшись у ласкового тепла, отведав сытного варева и хмельной бузы, довольно жмурились, лениво пересмеивались, затевали разговор за разговором. В походе не удастся посидеть в таком покое, а неумолимое время приближало их к великим делам. Вот ещё один день съело весеннее солнце. Скоро подсохнут дороги, реки, раскинувшие свои воды по лугам, войдут в берега, и войско солтана Агалака двинется в поход.

Старый эмир Урак с недовольством поглядывал на воинов сибирского солтана. По лагерю бек пробирался бесшумно и так же осторожно на почтительном отдалении от него двигались верные нукеры. Наконец Урак приблизился к своим сотням, и потеплело на сердце. На казаков, пришедших с ним из родных земель, и посмотреть приятно: подтянуты, взгляд их сосредоточен, а как одеты и вооружены! Не чета они сброду солтана Агалака, которых и воинами назвать язык не поворачивается.

Только сегодня днём казанский эмир имел неприятную беседу с молодым солтаном. Сибирцы считали Агалака первым в битвах, воином отважным и смелым. Но храбрость на поле битвы должны показывать простые воины, они – острые наконечники копий, которых направляет опытная и мудрая рука. Предводитель похода и должен быть этой мудрой рукой, а солтан Агалак накануне похода пирует и развлекается. Большинство его сибирцев до сих пор не поделены на десятки и сотни. У кочевников, которые явились в войско по своей воле, и надёжного оружия нет, кроме охотничьего лука да старой, ещё дедовской, сабли. И что это за воины, если не имеют они запасной лошади, а единственная, коренастая спутница битв от старости еле ноги передвигает? Солтан Агалак на попрёки казанского эмира внимания не обратил, принял их за обычную стариковскую ворчливость. Посмеиваясь, предводитель сибирцев пригласил его на вечерний пир.

Всё это с обидой вспоминалось сейчас Урак-беку. На пиршество к солтану он не пошёл, но и в походном шатре усидеть не мог. Можно было бы отправиться в город. В Кашлыке, где эмир из рода Аргынов обосновался надолго, он купил дом. Деревянный дом на реке Иртыш мало напоминал роскошный дворец, который остался в Казани, но благодаря усилиям многочисленных прислужников в нём было уютно. На женской половине проживали жёны и наложницы, согревавшие постель бека своим теплом и ласками. А примыкавшие ко двору клети переполнились пушниной – мехами горностая да соболя.

Старый бек развил на сибирских просторах деятельность, достойную его сильной и цепкой натуры, он не пропускал мимо себя наживы. Всю зиму эмир отсылал своих людей в холодные земли, туда, где жили промысловые охотники-тунгусы, юркие и быстрые, легко преодолевавшие таёжные дебри на своих коротких, широких лыжах. В тех землях, по рассказам торговых людей, стояла сильная стужа, и снег лежал на равнинах и в лесах более полугода. Эмир слушал рассказы слуг, вернувшихся с пушным богатством, перебирал меха, опуская руки в искрящиеся, ласковые на ощупь шкурки. Мечталось эмиру Ураку вернуться в Казань и стать первым среди казанских карачи. Станет он не только тем, кому будет обязан новый повелитель властью и могуществом, но ещё и весь пушной базар ханства подомнёт под себя. Сладкие мысли прерывала лишь досада на Агалака, который думал о походе на Казанское ханство, как об обычном набеге. Для солтана это и был быстрый, воровской набег, где набивают обозы, захватывают пленных и возвращаются безнаказанно назад, в свои земли.

Старый эмир в сердцах сплюнул, разглядев среди своих воинов чужаков: «А эти что здесь делают? Не желаю, чтоб всякий сброд мешался с моими казаками!» Он подошёл ближе, сверля неприязненным взглядом местных инородцев. Все сидевшие у костра при виде господина вскочили на ноги, поклонились, с почтением приложили руки к груди. Поднялись и чужаки, переминаясь с ноги на ногу, исподлобья смотрели на старого эмира. Урак-бек, заложив пальцы за богатый, расшитый драгоценными самоцветами пояс, внимательно оглядел их низкорослые, щуплые фигуры и одежды из незнакомых шкур с мелким ворсом.

– Кто такие?

Вперёд выступил сотник, поклонился низко:

– Дозвольте говорить, высокочтимый эмир?

Урак-бек нетерпеливо мотнул головой:

– Говори.

– Это – вогулы[50], господин. Их погнал воевать мурза Тайбуга, кочевавший на их землях. Тайбуга пригнал вогулов к Кашлыку, показал их солтану Агалаку и бросил на произвол судьбы. Если бы не их навыки охотников, вогулы померли бы с голоду.

– А нам они зачем? – сердито засопел казанский эмир. Злился уже больше не на сотника, приютившего чужаков, а на сибирских мурз, которые относились к походу на казанские земли с такой же беспечностью, как и их солтан Агалак.

– Послушайте меня, господин. – Юзбаши придвинулся ближе, и Урак-бек почувствовал лёгкое движение позади себя. Понял: это его телохранители, словно опасаясь злого умысла, нацелились на сотника. А тот, будто и не замечая враждебного отношения эмирских нукеров, продолжал с горячностью:

– Вогулы – славные охотники! Днём мы устроили с ними лучные состязания, и в меткости их превзойти никто не смог. Если не позволите им идти воинами, пусть будут добытчиками дичи. В долгой дороге их умение всегда пригодится.

У эмира вновь потеплело в груди. Он глянул на сотника уже по-иному, но лишний раз баловать похвалой не стал, лишь обронил скупо:

– Пусть остаются, проследи, чтобы им дали оружие и лошадей из моих запасов.

Через несколько дней в лагере призывно запели карнаи, загудел, забился в судорогах большой барабан, обтянутый воловьей шкурой. Войско покидало ставку, выступало в большой казанский поход[51]. Впереди гордо развевались по ветру роскошные конские хвосты бунчука рода Шейбанидов. Стан вскоре опустел, оставив после себя на обширном пространстве выгоревшие круги от костров, вытоптанную молодую траву, обрывки старых шкур и прохудившиеся котелки. Тощая собака, неизвестно откуда явившаяся, поджав хвост и прижимая уши от малейшего шума, перебегала от одного пепелища к другому, пока не нашла, наконец, обглоданную кость. Ухватив добычу и злобно рыча на слетавшихся со всех сторон ворон, собака потрусила к старому приземистому дереву. Оно стояло, раскорячившись, на месте шатров казанских воинов, изогнутые сучья словно взлетали на ветру, трепеща разноцветными тряпицами, усеявшими ветви. То оставили свой дар и жертву языческим богам родные дети северной земли – вогулы.