Мучения длились нескончаемо долго, и лишь на закате дня схватки, раздирающие тело, отпустили Гаухаршад. Она не в силах была ни плакать, ни благодарить Всевышнего и сразу провалилась в бездну беспамятства. Кендэк-эби проворно поменяла окровавленные простыни и оставила измученную ханбику одну. В дальних покоях загородного поместья её ожидал сам хан.

Абдул-Латыф мерил комнату нетерпеливыми шагами. Заканчивался второй месяц, отпущенный повелителю ширинским эмиром. Через неделю Гаухаршад должна была стать женой улу-карачи Кель-Ахмеда. Но каким мукам и жестоким разочарованиям молодой хан подвергался все эти бесконечно тянувшиеся дни! После казни юзбаши гаремная повитуха сообщила страшившую его весть о том, что Гаухаршад в тягости. Этот дерзкий мангыт, чьи останки давно предали земле, оставил в чреве ханбики частицу себя. И это грозило стать несмываемым позором для всего рода великого Улу-Мухаммада.

Скорбевшая о смерти возлюбленного Гаухаршад была вывезена в загородный дом, который издавна принадлежал ханскому семейству. Здесь, на озере Кабан, где воздвигли первые постройки будущего летнего дворца казанских повелителей, ханская дочь жила все эти дни. Она лелеяла плод любви, росший в её лоне. Смерть любимого унесла прочь остатки всех страхов. Гаухаршад не страшилась бесчестия и позора, жалела только об одном, что не уступила просьбе Турыиша и не вступила в тайный брак с ним. Она и не замечала, с каким хитрым видом подавала старуха любимый ею гранатовый шербет. Шербет слегка горчил, но повитуха объясняла это состоянием девушки. Но вскоре травы, которые старуха, по приказанию повелителя, добавляла в шербет, стали действовать. Гаухаршад всё чаще ощущала слабость, головокружение и чувствовала боль. А сегодня утром ханбика проснулась в постели, полной крови, крича от невыносимых страданий.

Кендэк-эби распахнула створки дверей и с довольной улыбкой склонилась перед повелителем. Она ждала милостей и наград, но Абдул-Латыф встретил её сурово:

– Говори, женщина, недостойный плод покинул чрево моей сестры?

– Да, господин, волею Аллаха и моими стараниями ханбика избавилась от ребёнка. Но, мой хан… – старуха замялась.

– Говори же! – нетерпеливо прикрикнул он.

– Я предупреждала вас. Эти травы очень опасны. Ханбика ослабела от потери крови, теперь всякое может случиться. – Старуха склонила голову, но ухитрялась посматривать на молодого хана.

Смуглое лицо господина запылало огнём. Повелитель резко отвернулся и отошёл к окну.

– Если бы она умерла раньше, – тихо процедил Абдул-Латыф, – мне не пришлось бы унижаться перед эмиром Кель-Ахмедом. Но теперь Гаухаршад придётся выжить, а иначе старик обвинит меня в её смерти.

Он обернулся к грузной старухе, брезгливо оглядел её забрызганное кровью платье:

– Возвращайся к ханбике и примени всё своё искусство. Госпожа должна поправиться, а иначе вместе с ней в могилу я положу и тебя!

Повитуха отшатнулась от злобного оскала ханского лица и испуганно закивала головой. Она и подумать не могла, что молодой господин пожелает оставить в живых строптивую сестру. Не он ли твердил все эти дни: «Лучше бы Всевышний забрал тебя, бесстыдница! Не знал бы я этого позора!»

Старуха, забыв о возрасте и больных ногах, припустила в покои госпожи. Отдышалась уже на пороге комнаты Гаухаршад, со страхом прислушалась к слабому дыханию девушки. Обнаружив, что ханбика ещё жива, повитуха запричитала и бросилась искать немых прислужниц:

– Где вы, презренные дочери матерей своих?! Мне нужны все мои травы, много горячей воды и лёд! Да, поспешите, пока вам не переломали кости!

Булат-Ширина никогда не видели таким угрюмым. Его не радовала пышная брачная церемония, и даже красивый дом – щедрый дар, поднесённый могущественным дедом, не мог отвлечь от невесёлых дум. Сегодня блистательный мурза сочетался браком с дочерью мансурского карачи.

Род Мансуров по могуществу и богатству немногим уступал Ширинам. Но когда эмир Кель-Ахмед предложил Булат-Ширину в жёны деву из рода Мансур, мурза с раздражением воскликнул:

– О Аллах, смилуйся! Девы мансурского рода славятся доб рым нравом. Это значит, моя будущая жена будет послушна, ласкова и скучна!

Булат-Ширин с трудом скрывал обиду, никак не утихавшую в его сердце.

– Я понимаю твоё недоумение, мой дорогой внук, но не могу раскрыть всех причин. – Кель-Ахмед ласково погладил мрачного мурзу по плечу. – Увы, ханбика Гаухаршад пожелала стать моей женой. Я не думал, что известие расстроит тебя, ведь эта девушка не так красива, как дочь эмира Ахмет-Мансура. К тому же она страшно строптива и несдержанна на язык, лишь старческая мудрость сможет укротить этот пламенный огонь. Смирись, внук, таковы воля Аллаха и решение повелителя.

– Я бы объездил эту дикую кобылицу! – несогласно мотнул головой молодой мурза.

Эмир спрятал усмешку. Он и сам был не прочь заняться усмирением гордой ханской дочери. На закате жизни, когда все женщины успели прискучить и надоесть ему, Гаухаршад смогла бы внести в его обыденность желанную остроту, дух соперничества. Она станет жгучей приправой к его пресной жизни.

– Пусть утешится твоё сердце, – произнёс Кель-Ахмед вслух, – зайди в дом, который я дарю тебе!

Как ни сердился Булат-Ширин, но щедрый дар деда был достоин похвалы. Они вдвоём прошлись по просторным сводчатым залам и удобным покоям, полных самых необходимых для жизни вещей и изящных безделушек, призванных украсить существование вельможи.

– Сюда ты введёшь жену, – торжественно объявил старый эмир. – А теперь позволь, я покажу тебе то, что станет утешением твоего сердца и залечит душевные раны.

По знаку Кель-Ахмеда слуги распахнули высокие резные двери, украшенные позолотой, и Булат-Ширин оказался в красивом зале со стройными колонами и фонтаном посередине. В зале он увидел женщин самой разнообразной внешности и цвета кожи. Неумолчный гомон делал их, ярко разодетых, похожими на заморских птиц, запертых в драгоценной клетке. Они завидели нового господина и мигом притихли, одна за другой склонив красивые головки. У молодого мурзы разгорелись глаза. Кель-Ахмед довольно улыбался, радуясь, что угодил внуку.

– Пока ты будешь ожидать брака с будущей супругой своей, эти дивные красавицы помогут забыть о беге времени, – снисходительно произнёс улу-карачи. Взгляд внука, полный благодарности, стал ему наградой.

Тому минул месяц, а теперь, сочетаясь браком с девой из рода Мансур, Булат-Ширин вспомнил о старой своей обиде. Дерзкая ханбика, некогда страшно оскорбившая его, ускользнула из рук, утекла сквозь пальцы. Теперь он не сможет властвовать над ней и, более того, в доме улу-карачи вынужден будет приветствовать Гаухаршад как супругу своего могущественного деда. Мстительность Булат-Ширина не знала границ, и в порыве гнева он искусал губы и поклялся, что ещё заставит ханскую дочь горько пожалеть о её ошибках и молить его о прощении.

Гаухаршад оправлялась медленно, но Абдул-Латыфа мало интересовало здоровье сестры. В назначенный ширинским эмиром день он приехал к ней с ворохом праздничных одежд.

Повелитель, не стучась, вошёл в покои ханбики, слуги внесли вслед за ним кожаный сундук с нарядами. Гаухаршад уже поднималась с постели, но всё ещё была слаба и бледна. Она исхудала, и её глаза стали казаться огромными в потемневших глазницах. Стоя у окна, ханбика куталась в тёплое покрывало, с тоской озирала заснеженную даль озера Кабан. Волею Всевышнего на берегах этого озера она познала большую любовь и неземное блаженство. И эти же берега беспощадно отняли у неё дар любви, не оставили ничего от возлюбленного Турыиша. Поспешно отерев слезинку, сбежавшую по щеке, Гаухаршад обернулась на громкий стук дверных створок. Она не видела брата со дня казни Турыиша. Абдул-Латыф не изменился, его взгляд был по-прежнему холоден и суров, а движения надменны. Повелитель указал невольникам, куда следует установить сундук и взглянул на сестру:

– Ханбика, вам следует заглянуть сюда.

– Что же там может быть? – с равнодушием спросила она, приближаясь к кожаному коробу. Одна из немых прислужниц торопливо откинула крышку, другая принялась доставать платья и кафтаны, раскладывать их на тахте.

– Что это? – с недоумением спросила Гаухаршад.

– Это ваш свадебный наряд, ханбика, – жёстко ответил Абдул-Латыф.

Она недоверчиво покачала головой:

– Вы в своём уме?

– Безумной были вы, когда снизошли до ничтожного слуги! А я пытаюсь спасти честь нашей семьи!

Она приподняла воздушный шёлк одеяния и с брезгливостью швырнула обратно:

– И за кого вы намерены отдать меня, великий хан? Кто выразил согласие скрыть мой позор?

– Сам могущественный улу-карачи! – с гордостью произнёс Абдул-Латыф.

Она усмехнулась с неожиданным облегчением:

– Вот как, мой брат, я вижу, ваша корысть возведена в степень гордыни. Вы ещё сумели извлечь выгоду из тяготившего вас дела.

– Прекрати! Твои насмешки вынудят меня совершить страшное! – в гневе вскричал молодой хан.

– Вы убьёте меня, брат? – Она с холодным презрением глядела на него. – Так вы уже сделали это, казнив мою любовь и уничтожив моего ребёнка! А та, что осталась на этом свете, согласна выйти за могущественного старика. Я рада, что моим супругом окажется сам улу-карачи, а не его внук, который пленяет женщин красотой и сладкими речами. Когда же состоится брачная церемония, повелитель?

Абдул-Латыф отвёл глаза. Он ждал яростного сопротивления, криков, мольбы о пощаде, а вышло всё иначе.

– Сегодня, после полуденной молитвы, – сообщил он.

Гаухаршад рассмеялась недоверчиво:

– Но это невозможно, я едва могу передвигаться по комнате! А о том, чтобы возлечь на супружеское ложе, не может быть и речи!

– Используй для того свою женскую изворотливость, – устало проговорил хан. – Не думаю, что мне следует учить тебя. И будь ты даже на смертном одре, я бы повёл тебя на церемонию никаха, ибо этот день назначил сам улу-карачи. Прошу тебя, сестра, не испытывай больше судьбу!

Она уже не смеялась, лишь холодно улыбнулась ему:

– Тогда прикажите одевать меня, повелитель. Раз дело обстоит именно так, то я готова отправиться даже в ад!

Он отшатнулся, а ханбика с ненавистью расхохоталась ему в лицо.

Собираясь сопровождать сестру в Казань, повелитель отдал приказание своим «неподкупным». Старуху-повитуху в тот же час утопили в проруби, а немых прислужниц погнали на невольничий базар. Так и не родившийся на свет ребёнок ханбики остался тайной для всех.

В этот же морозный зимний день казанский сеид соединил в браке старого эмира Кель-Ахмеда Ширинского и высокородную ханбику Гаухаршад.

После свадебного пиршества ханскую дочь, как водится, повели в бани. Но уже там молодая жена эмира пожаловалась на слабость и потеряла сознание. Прислужницы на руках внесли Гаухаршад в покои. Ожидавшее девушку брачное ложе поражало своей красотой и роскошью. На покрывало глубокого синего цвета, щедро расшитого золотыми нитями, и возложили бесчувственную новобрачную. Невольницы приоткрыли окно, свежий воздух придал Гаухаршад силы, и она прищурила глаза, наблюдая за суетившимися вокруг неё служанками. Она не решала, следовало ли ей и дальше изображать обморок, или достаточно было проявления лёгкого недомогания для того, чтобы муж отказался от супружеских обязанностей. Но ханбика не знала старого эмира. Кель-Ахмед уже вступал в её покои, и Гаухаршад от неожиданности даже привстала, забыв о том, что она должна находиться без сознания. Невольницы поклонились и поспешно попятились к выходу. Вскоре за последней из них бесшумно захлопнулись двери и супруги остались одни.