Егору Кузьмичу было обидно: последнее время со здоровьем худо стало.

Особенно обидно и тяжело потому, что никогда он раньше не хварывал… «Конем не стоптать…» — часто говаривал, и вдруг на тебе… боли головные…

Он шибко переживал еще и из-за странностей, происходящих в нем: то ноги немеют и плохо слушаются, то в глазах зарябит и память теряется. Но Егор Кузьмич не сдавался, крепился и не признавался никому, думал, что пройдет. Так это, от беспокойства и переутомления случается: тут он грабли, вилы в малухе своей плотницкой делал, литовки отбивал — все дела… Знал, что Андрюха, сын его, председатель, ругался про себя, но перечить отцу не смел. Не может без работы Егор Кузьмич, житья без нее нет, и не представляет он, как это сидеть сложа руки, — ни за что не вынести так: сердце затоскует, изболится. А пока ноги ходят и руки шевелятся, он всегда у дела будет, без дела он не сможет…

Колхоз Егор Кузьмич детищем своим считает: в войну не дал ему развалиться. А сейчас отсиживаться станет? Нет!

И особенно ныла его душа, что здоровье не вовремя сдало, погодило бы чуток, колхоз-то на ноги только поднялся, оправился после всех невзгод, — теперь и жить-любоваться. А тут на тебе! Голову мутит, сознание вышибает, хоть бы помешкало немного… Вот сенокос, уборочная кончатся — тогда и похворать можно. Один-то раз ничего. А сейчас его совет нужен Андрюхе. Опять хлеба вымахали, и урожай, пожалуй, хорош будет. Ой не время хворать!.. Егор Кузьмич сидел на завалинке и ворошил это все в уме. Мысли лились и лились. Он полез в карман за кисетом, хотел свернуть цигарку. Не курит Егор Кузьмич папироски, привык к своему самосаду. Но тут опять почувствовал то самое: начало кружить голову, плечи стали опускаться, руки тяжелеть, ног он совсем не чуял. «Хоть бы не свалиться, а то люди увидят и скажут: все… отработался Кузьмич… пенсионер…» А для него пенсионер — «нож в горло». Не хочет он, чтобы его «списывали», желает, чтобы считались с ним и за здорового, полноценного принимали. На пенсионеров, ему кажется, не смотрят уж так. Ну отработали свое и сидите, отдыхайте, в домино играйте, гуляйте…

Он хотел опереться на завалинку, но рук не почувствовал, испугался: «Неужели в самый разгар страды захвораю? Что это со мной? Кабы паралич не шлепнул. Думать бы ме́не надо. Да как не думать-то…»

Мысли начали путаться, он ощутил, что завалина из-под него исчезает и сам он повисает в воздухе и не падает, — все уходит куда-то вдаль, теряется, уплывает.

Он не помнит, сколько пролежал, завалившись в угол стены и палисадника, прилегающего к дому, очнулся, как после сна. А может, и спал он потом, — не знает. И сколько лежал — тоже не знает. Пустота во всем теле, в голове. Опять страшно стало: вспомнил все. Потянул к себе руку, — пальцы шевелятся, слава богу. Уперся ногами в землю, — слушаются. «Хоть бы не видел никто. Может, и дотяну. После уборочной в больницу пойду».

Солнышко уж низко клонилось у леса над рекой, и закат окраплял верхушки сосен и воду багряным цветом; тишина стояла над деревней, небо бирюзовое над головой повисло, комарье полезло за ворот косоворотки. Из садка смородиной пахло. Скотина тянулась по улице с пастбища, взбивая пыль копытами, гуси гоготали на поляне; от реки свежестью тянуло, прохладой. Егор Кузьмич пошел в избу, спать хотелось.

…Он проснулся, огляделся, встал, вышел босиком в сенки, сунул большие ноги в галоши, шагнул в ограду, поглядел на небо и подумал, что, наверное, где-то граница между ночью и утром: с заречной стороны от леса было темнее, от полей — светлее. Это было едва различимо, но Егор Кузьмич понял, что уже утро скоро. В это время скукарекал петух, стало быть, не ошибся Егор Кузьмич.

Он подумал, почему ему в этот год мало спится. Все время так встает. Старость, что ли? Неужто? Почувствовал прохладу, забирающуюся под выпущенную-из-под подштанников рубаху, зашел в сенки, надел пиджак.

Со стороны полей свет надвигался на тьму, теснил ее к лесу, небо вырисовывалось чистым, бирюзовым. Егор решил, что вёдро будет. Хорошо, сенокос закончат и хлеба уберут в пору.

Колхоз уж третий год в передовых, слава богу, ходит. Но Егор Кузьмич все чем-то недоволен. Он винит про себя Андрюху, что тот стал нерасторопен, успокоился вроде. Хотя сын его председательствует исправно и недостатков, кроме Егора, никто за ним не видит, в районе и в области хвалят только.

Пока топтался в ограде Егор, думал, уж туман от реки подниматься стал и зарделось над полями, заалело небо. «Солнышко взойдет скоро, а Андрюха, наверное, и не торопится. Я говорю, лениться стал. Кабы дело ладно было».

Егор Кузьмич знал, что Андрей заедет к нему утром: и свозит его посмотреть поля, еще раз удостовериться, что все по путям идет, но старый почему-то этот год ворчлив стал, все в чем-нибудь сомневается или не верит.

Три дня назад Андрей возил его на поля, и он видел, что хлеба отличные, — так нет, как вроде забыл, сказал Андрею, что еще посмотреть хочет, чтобы с уборкой не проморгать. Везде он старается совет дать, все еще считает, что Андрюха проглядеть может. В этот год он даже стал нервничать, если что не так. Вот как наступило лето, так он и спать-то ладом не стал… И пока не «отстрадуются» и хлеба не уберут, сердце у него не успокоится. Он и поругивать станет Андрюху, а тот не сердится, нервы у него крепкие, не как у Егора Кузьмича.

Он знает: мужики его оком барометра называют, в шутку конечно. Егор Кузьмич действительно точно определяет, когда сеять пора наступит, когда жать. Все бы хорошо, но последнее время с головой у него-все-таки неладно стало.

Это негодно. В больницу бы сходить надо, а он не идет, обойдется, думает. Ему все не верилось, что он заболеть может. Не представлял себе, что так поиздержался. А что слабость чувствовал раньше — он на ранения сваливал. Голову у него слегка туманит после вчерашнего. Так это он считал потому, что не спится ему, и соглашаться, что здоровье сдает, — не хочет.

Мысли прервал гудок на улице. Он подумал: видно, Андрюха не проспал, молодец! Егор Кузьмич вышел за ворота.

— Здорово, отец. Я уж знаю, что тебе давно не спится. Поэтому и поспешил.

— Здравствуй. Я вперед петуха встал. Поехали, до завтрака сгоняем.

Егор Кузьмич открыл дверцу и стал садиться. Андрей засмеялся.

— Ты, отец, в кальсонах поедешь?

— Будь ты трою… Вот она спешка-то…

Он сходил в избу, натянул штаны, вернулся, залез, кряхтя, в машину, и она легко поплыла сквозь туман по зеленой деревенской улице, выкатила за околицу, миновала скотные дворы, силосную башню, выгон и остановилась на меже ржаного и пшеничного полей. Дверца отворилась, но долго никто не показывался. Лотом грузно, неуклюже вывалилась угловатая, крупная фигура Егора Кузьмича.

— Что, отец, узкий проем для тебя? — смеясь, бросил Андрей, такой же плечистый, только поджарый.

— Еле выполз в эту щель. Отяжелел.

— Лишь бы нутро здоровое было, а прыткость в твои годы не нужна.

— На нутро не в обиде. Ты поезжай, Андрюха, на восьмое-то поле, а я тут побуду, посижу на меже. Солнышко вон как баско выглядывает. Шибко уж тут хорошо. Душа петухом поет, — хлеба какие вымахали!

— Добро. Я через часик вернусь.

— Можешь и боле. Чо тебе торопиться. Давай кати.

Андрей улыбнулся. Он знал, что отцу хочется побыть одному, полюбоваться хлебами, установившейся погодой и поворошить в голове всякие дела…

«Волга» поплыла меж хлебов и нырнула за густую стену ржи.

Егор Кузьмич подошел к полю вплотную, нагнул стебли, сорвал несколько ржаных колосьев, помял в шершавых больших руках, подул на них: «Скоро пора убирать». Потом подошел к кромке пшеничного поля, сорвал бережно два колоса, хмыкнул довольно: «Хорошо набираются». Взглянул на бирюзовое небо, зажмурился от солнца: «А погодка как по заказу». Отошел обратно к меже, сел на нее, задумался.

…Не сразу колхоз таким стал, сколько мытарств было. Эх, война! Война! Да чего говорить — каждому понятно. Но особенно был он в обиде на перебежчиков, которые, видя худыми дела колхозные, после войны в город потянулись, смалодушничали, лучшей жизни искать кинулись. На начальство «великое» он еще и сейчас зол, как те безрассудно планы спускали… Спорил, боролся, в область ездил. Трудно было председательствовать. Ну, а когда вышло постановление об ограничении скота в деревне, тогда уж он так возмутился, что прямо в Москву написал, что рано еще к такому делу подходить, что необходимо колхозникам подсобное хозяйство. «Прислушиваться надо к народу, легче тогда державой править станет». Все это проплыло у него в мыслях. «А сейчас люди как зажили!.. — Он улыбнулся, погладил широкую седую бороду. — Полдеревни уж в квартирах новых живет. Воду не таскать, дрова не понужать», — проговорил он вслух. А вот он не желает из своей избы выезжать, хоть и давно уж зовет его Андрюха. Ему все мило в своей избе — и полати широченные, и голбец у печи, и лавки вдоль стен, а икон таких на божнице ни у кого нет. Приезжали как-то из города на уборку, так один привязался: «Сколь хочешь, дедушка, не пожалею вон за ту, крайнюю». Но Егор Кузьмич в достатке живет и не рехнулся еще, чтобы иконы продавать. Ты, сказал, парень, из ума, видно, выжился: бога торгуешь. Он усмехнулся, вспомнив. Но если станет Андрюха больно настаивать, он переедет, сын все-таки.

Солнышко уже пригревало хорошо, туман над рекой оседал, разливался молоком по низине, из-за него вырастали верхушки сосен, скалы в заречье. Тепло…

Егор Кузьмич видит колхоз еще богаче, у каждого колхозника машина своя, как у Андрюхи, дома все новые, а от коров люди отказываются, в колхоз их ведут. Всего, говорят, нам достаточно. Лучше в колхозе молока взять и мяса тоже, чем держать скот дома; и коров, и коз, и овец — всех в колхоз ведут. Животновод Зырянов руками разводит: «По одному, — говорит, — товарищи, по одному! Не успеваю я». — «А ты не записывай! — кричат ему. — Уходи с дороги — все это наше, общее, колхозное, не мешай!..»

— Отец? Уснул? Приморило на солнышке? — услышал Егор Кузьмич голос Андрея. — Вставай, поедем.

Егор открыл глаза, улыбнулся сыну:

— Ху ты, ребята. А я уж сон увидел, Андрюха.

— Какой?

— Да уж в коммунизме мы.

— Ну и хорошо! Садись!

Егор Кузьмич тяжело поднялся, в широких шароварах, в красной рубахе навыпуск, он казался еще больше, шире, грузнее.

Андрей подумал: «Не зря, видно, говорят, что наволочку от перины с пшеницей с места на место на спор в молодости перетаскивал. Была, видно, в нем сила».

Егор не спеша подошел к машине, влез.

— Однако центнеров по тридцать ныне опять будет, Андрюха.

— Пожалуй, отец.

У Андрея мысли сейчас были об отце… Председательствовал. Всю войну колхозом правил. Такой старик… А кто меня удержал, когда я после войны драпать из деревни хотел? Кто мне был всегда поддержкой и опорой, как председателем стал? Все он — отец…

А Егор, уронив голову на грудь, задумался. Перед ним начали мелькать отрезки жизни, оставившие неизгладимый след в душе.

Уходил в четырнадцатом году на германскую, в родительском доме восемь душ оставалось, все бабы да девки; земли не хватало, не считали бабу за человека, не было на нее надела.

Дрался с германцами, не щадя себя, ранили четыре раза, «Георгия» получил, думал бумагу писать, надела на землю просить, заслужил…

Но тут пошло… Большевики лозунги стали выкидывать: «Долой войну, помещиков, землю — крестьянам!..»

…И против царизма пошел, за который раньше тело дырявили, теперь уже не выпрашивать землю думал, а биться за нее.

…Завоевали свою власть народную, землю получили. Лучше зажили, трудись знай, не ленись. Семью свою завел.

…Тут Деникин поспел — опять винтовку в руки, опять дырявили пули Егора Кузьмича — еще три ранения. Намяли бока деникинцам — снова к земле вернулся. Как вол пахал, рубаха не просыхала. Выбился из нужды. Хватать хлеба стало…

В двадцать девятом обобществлять хозяйства начали. Долго мыкались те, которые мало-мало зажили, не хотели в общую артель идти. Но понял Егор, что опять большевики дельное предлагают, и шагнул в коллективное хозяйство. Двух лошадей вместе с упряжью привел. Потянулись за ним мужики. Сначала худовато было: всяк в свою сторону тянул. А потом поняли, добросовестно робить начали.

А как трактор пришел, так представление века было. И стар и млад на поле высыпали. Егор уж к тому времени председателем был. После зажили куда с добром. Окреп колхоз.

…Потом уж председателем грамотного мужика поставили, агронома. Пошло дело… А тут эта проклятая война. Повыхватывала она из деревни всех мужиков, бабы все на его пальцем тычут:

— Егора Кузьмича надо председателем ставить, хозяйственный и с головой.

Приступил… Еще с полей снег только согнало, а из района звонок за звонком.

— Сколько посеял, товарищ Дунаев? Как не начал? Рано? Под суд захотел? Фронту хлеб нужен. Немедленно начинать!

— Ладно.

Но Егор Кузьмич знал, что еще заморозки будут и после них родная земелька по-настоящему дышать начнет. Обманывал начальство, давал завышенные сводки посевной, тянул.

Потом замерзло все в полях у соседей, а у Егора Кузьмича всходы отличные. В газете пропечатали. «Вишь как! Вот и пойми ее, жизнь-то!»

А как рожь посеял осенью вместо яровой пшеницы (не рожала их земля по путям пшеницу-то), так сняли его с председателей за самовольство, да снова восстановили: некого больше ставить, только под суд посулили отдать, если урожай худой будет. А как народилась рожь, так из города людей привезли убирать помогать. Егора Кузьмича сфотографировали в областную газету, написали: хозяйствовать с умом надо. Фронту хлеба больше всех дал колхоз «Красная новь», председатель Егор Кузьмич Дунаев…

Наплывало все новое и новое: осень, прошитая дождями, белые мухи пролетают, а сил не хватает, картошка не выкопана, пшеница не убрана. Сверху приказ за приказом… В первую очередь пшеницу убирать. Хлеб… А картошку потом.

Но Егор Кузьмич сделал по-другому. Выкопали сначала картофель, только успели — закобенило землю, как камень стала. А потом и пшеницу убрали. В соседних колхозах картошка вся в земле осталась. Опять во всей области заговорили… орден дали. Слава «колдуна» поплыла по округе об Егоре Кузьмиче. Начальство за ручку здоровается…

…Стали приходить солдаты с фронта, хотя израненные, а все-таки мужики. А Егора Кузьмича не думают освобождать от председателей. Бабы слова никому не дают сказать. Да и мужики-фронтовики почитают его, наслышались о нем, знают Егора Кузьмича.

…Наступила уборочная, Егор Кузьмич всех людей на полевые станы вывез. Три километра от деревни, а все равно на стану живи. Некоторые вроде туда-сюда, дома в огороде убирать после работы надо. Но видят: стоит огород Егора Кузьмича целехонек, ни одного гнездышка не выкопано — образумились, давай изо всех силеночек копать на поле, чтобы дома успеть убрать. Управились до снега и в колхозе, и дома, а у других завалило.

— Ну как ты, Егор Кузьмич, успел, ведь в вашем колхозе сил еще меньше, чем у соседей! — допытывался председатель исполкома.

— Хоть станы и рядом с деревней, а разлеживаться некогда, полевые условия. Хочешь не хочешь, соскакивай на заре — поднимут. А дома из кровати не больно охота в эку рань вылезать, да ишшо баба под боком, а мужиков по три-четыре года дома не было. Покумекай-ко — это нее скажешь.

— Ну хитер, умен, — смеясь, качал головой председатель исполкома.

— Жись знать надо, — только и сказал тогда Егор Кузьмич.

Вот стало перед глазами другое: внедрение квадратно-гнездового способа посадки картофеля… всем так садить, — был отдан приказ. А людей не хватало, техники тоже. Маялись, маялись, не получается. А время уходит. «Давай, бабы, садить, как ране, через обуток». Он шагнул в борозду, показал расстояние. «Так нога-то у тебя, слава богу, наших две надо», — засмеялись бабы. — «Садите через ваших два обутка». И пошла работа. Только отсеялись, дожди пошли, предчувствовал это Егор, знал по приметам. А другие пурхались в грязи, все дело комом пошло.

После дождей тепло ударило. У Егора всходы на ять. Осенью все сусеки картошкой завалили и с государством рассчитались сполна.

— Нет, ты нам расскажи еще раз, как это «через обуток»? — хохотали до слез в области.

«Эх, знать надо земельку родную, знать крестьянское дело, погоду знать», — качал головой Егор.

А то появились мало-помалу деньжонки в колхозе, купил он два списанных трактора, танкисты-фронтовики отремонтировали, и пошла опять у Егора работа. Снова впереди всех…

Вспомнился случай в соседнем совхозе. Едет по улице с Андрюхой, а трактор новенький работает, гудит бедный, и никого нет. Вылез Егор из машины, ждал, ждал, выругался матерно, залез в кабину, выключил мотор. Вот оно как хозяйствуют. Никому дела нет… То и живут так: еле концы с концами сводят. Нет, у них с Андрюхой такого не было. Слава богу, все пока по путям идет.

Потом почему-то Егору подумалось, что никакой у него особой заслуги и нет, что любой хозяйственный мужик, который всю жизнь дело с землей имел, сначала в крестьянстве, потом в колхозе, на его месте так же бы вел дело, «с умом».

Он откинулся на спинку сиденья. «Хватит ворошить-то старое, и так с головой худо. Дом скоро, завтракать станем».