Во всяком прорицании есть доля мистицизма, страстного и меланхолического, смесь глубокой безмятежности и легкой тревоги, ибо прорицатель всегда отдает немного собственного света, чтобы просветить других. Мы видим в действии эту сложную и изменчивую диалектику, эти бесконечные варианты кроткого самопожертвования во взглядах всех «Прорицателей» на гравюрах Луи Маркусси. Знают ли они, видят ли, предчувствуют ли великое, сокрушительное несчастье, которое неизбежно драматизирует судьбу человека? В любом случае мистика ясновидения, которая обнаруживает в еще не изведавшей себя душе скрытое вместилище рокового желания, в произведении Маркусси всегда овеяна грустью. Взгляд прорицателя в такие моменты непостижимым образом соединяет в себе нежность и пронзительность, жалость и решимость.

Этот взгляд (на самом деле взгляд самого Маркусси) для нас, зрителей, оживляется шестнадцать раз в глазах шестнадцати провидцев. Взгляните на их взгляды – и вы получите представление о том, что значит желание увидеть, решимость увидеть. И тогда вы поймете, что глаза, излучающие такую волю, способны проникнуть в невероятное. И могущество человека со столь сильной волей к провидению так поражает, что вся печаль от увиденного скоро забывается. На что бы ни смотрел провидец – на звезду или на ладонь, на летящую птицу или на жребий, на карту или на ключ, ищет он разгадку будущего в грозовой туче или в кристаллическом сердце прозрачной сферы, его вещий взгляд всегда повинуется двум противоречащим друг другу началам ясновидения – проницательности и симпатии, силе духа и мягкости сердца.

А потому, если вы хотите получить достойную пользу от произведения Маркусси, вам следует поразмышлять над этим альбомом дважды, созерцая его гравюры с дополняющих друг друга точек зрения – интеллекта и интуиции**, ища отзвуки на двух регистрах человеческого восприятия – регистре страданий, которые нам всегда гарантированы, и регистре сюрпризов, которые вызываются искусственно. Между двумя этими подходами каждый пусть уместит мир собственных тревог, собственных тихих бунтов. Быть может, тогда он поймет, кто из гадателей вопрошает будущее лучше всех, кого из них он, возможно, попросил бы одолжить ему свой взгляд. Тут необходимо определиться с предпочтениями, если хочешь всерьез научиться провидческому взгляду.

Лично я среди гравюр Маркусси выбрал по наитию гадальщицу на костях[144]. Она молода, она красива. Для нее это еще игра. Но она уже знает. И потом, окно открыто… Птичья кость – жребий, созданный самой природой, только цифра в нем не врезана в камень, а проставлена на твердом скелете животного. Изгиб, впадина, тонкий ободок кости беседуют с грезящей рукой, в то время как широко раскрытый глаз гадальщицы видит грезы будущего…

А где подземные волны, колыхание которых ощущает рука вот этого старика?[145] Какой влаге последнего омовения он предсказывает ее судьбу? XX веку, забывающему о насущном, постоянно приходится где-то искать воду, чтобы напоить своих волов. Ведун с гравюры Маркусси предчувствует и иные слияния. Он нас возвращает предназначенной нам ложбине, направляет на уготованный нам покатый склон, откуда наша судьба тихим ручьем устремится к некоему безмятежному озеру, на волнах которого качается смерть. О медленное скольжение вниз, о источник, умеющий умирать! Именно об этой дольней судьбе грезит открыватель воды у Маркусси.

Если мы сумели выбрать себе гадальщика – значит, мы понимаем, что всякое гадание – это совет. Все эти гравюры могут претендовать на место в нашем доме, на право находиться рядом с нами именно потому, что через них сама судьба становится нашей советчицей. У тех, кого направляет облако, сделается лицо, с каким подобает вопрошать формы, проносящиеся мимо[146]. Запертые в своем узилище, они будут вдохновляться энергией всего, что странствует по вселенной. Напротив, профиль гадальщицы, вглядывающейся в глубины хрустального шара, будет вызывать совсем другие мысли[147]. Эта тайна, как всегда в творчестве Маркусси, становится поводом для некоего особого спокойствия. Что за взгляд, внимательный и в то же время безмятежный!

Поразительно, между прочим, что «инструменты» гадания на этих гравюрах играют в каком-то смысле второстепенную роль. Предметом наших размышлений должен стать гадатель, его вытянутые руки, его лицо, его взгляд. В этом разнообразном и в то же время цельном произведении нам предлагается разгадать гадальщика, а сделать это мы можем, только приняв участие в гадании. А инструмент может лишь подсказать способ разгадывания. Находясь в руке гадальщика, он только пробуждает сокровенные силы, способные прикоснуться к еще не отвердевшей материи будущего. Инструмент придает чертам лица ясновидящего нужное положение, чтобы тот смог видеть сквозь него. Если бы нам удалось так напрячь мышцы, чтобы на нашем лице отразилось такое же сосредоточенное внимание, мы бы тоже смогли увидеть… Искусство Маркусси приглашает нас стать психологами невидимого. Он советует нам сделать себе другое лицо, выработать у себя другой взгляд, более глубокий, и в то же время более спокойный, чтобы видеть уже не предметы, а знаки. Все эти лица, обращенные к будущему, должны помочь нам понять, что будущее – это прежде всего лицо. Вещи отвечают нам взглядом на взгляд. Они кажутся нам равнодушными, потому что мы смотрим на них равнодушным взглядом. Но для ясного ока всё – зеркало; для искреннего, серьезного взгляда всё – глубина.

Абстрактные формулы всё выхолостили, и мы пишем плоскую фразу, что «смотрим в лицо будущему», хотя не знаем, какое мужество нужно, чтобы видеть, не умеем различить даже самые простые его проявления***. Но вот теперь под формулой проступают истины. Вот человек, который видел, который потратил свою жизнь, чтобы видеть, который хотел видеть. Столь долгие размышления, сконцентрированные в самом испытующем из взглядов, дали Луи Маркусси право создать в своих гравюрах образ Провидца[148].