Железный космос – вселенная, в которую попасть нелегко. Чтобы получить к ней доступ, надо любить огонь, твердые материалы, физическую силу. Мы знаем о ней только благодаря актам творчества, для подготовки которых требуется мужество.
До того как войти в кузницу, ставшую для него творческой мастерской, Эдуардо Чильида перепробовал несколько менее сложных профессий. Он хотел стать скульптором. По давней традиции обучение должно было начаться с лепки. Но, как рассказывает он сам[134], едва коснувшись глины, его руки сразу же взбунтовались. Он хотел не формовать, а обтесывать. Поскольку нужно было научиться обращению с твердыми материалами, он сначала попробовал работать резцом по гипсовым блокам. Но гипс не давал ему ничего, кроме дешевки с претензией на изысканность! А он хотел, чтобы борьба рук с материалом была хитроумной и мощной. В итоге становление Чильиды как скульптора состоялось благодаря известняку и граниту.
Но могут ли грезы о всё более и более твердом материале на этом остановиться? Да, резец побеждает камень, но мы видим это каждый день. А вот железо тверже гранита. Финал грезы о твердом материале – это триумф железа.
Вдобавок стойкий борец с твердыми материалами считает, что статуи из гранита сохраняют свою внутреннюю массу в неприкосновенности. Он мечтает о скульптуре, которая посягнула бы на глубинную сущность материи. По мнению Чильиды, каменное изваяние скрывает в себе утяжеленное пространство, пространство, которое человек-творец оставил праздным. Надо бы нам воспользоваться этим материальным пространством, разбудив в нем первозданные силы, но камень тут не помощник. Камень – инертная масса. Он не может превратиться в мускулы. А Эдуардо Чильида хочет иметь дело с мускулистым пространством, без жира, без тяжести. Железо по существу своему – один сплошной мускул. Железо – вот честная, надежная, первозданная сила. Можно выстроить целый живой мир, все составляющие которого будут из железа. Чильида отбрасывает резец и колотушку. Он берется за клещи и молот.
Так скульптор превратился в кузнеца.
Но эстетическая революция, в которую втягивает нас Эдуардо Чильида, требует еще более радикального решения. Нам надо освободить железо от всех его рутинных обязанностей, от всех утилитарных функций. Нельзя заставить художника делать из железа «вещи». Ему нужно создавать «произведения», его произведения; железо, как и краска, имеет право на самобытность. Железо Чильиды – только его и ничье больше. Этот удивительный кузнец и в самом деле грезит железом. Он рисует железом, видит с помощью железа. И когда он у меня в комнате рассказывает о своем вдохновенном труде, я замечаю, что он напрягает слух: он прислушивается к тому, как железо распространяет свою силу сквозь покоренные пространства, он слышит, как железо воспроизводит свою мощь в формах, являющихся еще и материализованными отзвуками. «Отзвуки» – такое название Чильида дал пяти кольцам, которые заботливо расположил как косточки огромного «внешнего» уха, ибо все грезы художника, грезы о тишине и о музыке, возникают у него среди грохота его кузницы[135].
А вот и еще более крупные «отзвуки»: Чильида хочет, чтобы железо открыло нам тайны воздуха. В деревне на побережье Страны басков, где он живет, на краю скалы над морем он поставит железную антенну, которая должна вибрировать от малейшего дуновения ветра. Это железное дерево, по воле Чильиды выросшее из скалы, художник назовет «Гребень ветра»[136]. Одинокая скала с ее острой верхушкой и сама могла бы достойно ответить на фантазии бури. Но железо, на котором молот-мечтатель нарастил ветви, явит шевелюру ветра во всей ее пышности.
Другие композиции, созданные для жизни в воздухе, нужно подвешивать. Они развеивают свою гармонию по всем азимутам. И сделаны они настолько прочно, что забываешь про нить, на которой они держатся. Они допускают определенную свободу символизации. Каждый мечтатель может поселить в них свои грезы. Для меня эти летающие железные штуковины-клетки-птицы, птицы-клетки, клетки, которые вот-вот улетят; но я никого не заставляю грезить, как грежу я, прочитывать, как я, судьбу этих произведений искусства, которые осуществляют синтез субстанции и движения. В железе исполненное мощи движение обрело свою истинную субстанцию. Можно сказать с уверенностью, что Чильида пробуждает грезу железа для свободы.
Впрочем, во всех произведениях Чильиды железо уже диктует свои условия. Произведение развивается само по себе, без какого-либо предварительного плана или рисунка. Этот кузнец хочет воплотить в жизнь свою грезу кузнеца во всей ее чистоте, поэтому не признает никаких моделей. Уменьшенная модель была бы всего лишь проволочной сеткой, сплющенной неумелыми пальцами. Это стало бы отрицанием самого духа кузнечного дела.
С каким увлечением Чильида рассказывает мне, как самостоятельно формируется очередное его произведение! Говоря, он словно бы видит диаграмму выполненной работы. В такой-то день большой молот трудился без устали; изделие десять раз возвращалось в горн. В другой день молот на острие наковальни осторожными ударами, наслаждаясь своим звоном, выковывал легкую скульптуру. Какая неизмеримая разница между снопом искр, вырывающимся под тяжкими ударами молота, и маленькими ракетами из темнеющего железа! В подобные моменты своего труда кузнец** постигает все драмы – а их так много! – железа и огня.
Но приходит час, когда труженик знает: драма окончена, произведение обрело нужные объемы. Пространство завоевано. И тут скульптор-кузнец уверен: он заставил железо сказать то, чего не мог сказать камень. Он открыл секрет прочности, полностью освобожденной от косности.
Если бы у нас возникло искушение применить к этим произведениям условное определение «абстрактная металлургия»***, мы сразу лишили бы себя могучей стимуляции, которую они дают материальному воображению. Это значило бы судить о произведениях искусства, созданных во славу материи, исключительно по их форме[137]. Здесь кузнец приобщает нас к своим грезам о материальном облике железа. Ему ведома сложная душа железа. Он знает, что железо способно проявлять неожиданную чувствительность. Иногда изделия из железа, казалось бы, уничтоженные путем сложных металлургических процессов, втайне продолжают жить. Мало-помалу в них образуется какая-то внутренняя патина, которая в кузнице под тяжкими ударами молота выходит наружу. Но еще сложнее, намного сложнее то, что происходит с заброшенным железом! Чтобы выковыковать двери францисканской базилики Пресвятой Девы Арангасу[138], Эдуардо Чильида решил воспользоваться обедненным железом, ветхим, заброшенным железом. Он обработал молотом ржавое железо. И теперь ржавчина сделалась органичной частью металла, стала безобидной, миролюбивой. Она готова к чудесам, какие способно сотворить не подверженное порче железо. Она добавляет различные нюансы рыжего к безжалостному серому тону металла. И двери Аранцасу выглядят одновременно юными и старыми, такие прочные на входе в новую церковь.
Понятно, сейчас уже не то время, когда мастера-ножовщики на долгие годы закапывали в землю сталь, которую им предстояло обрабатывать. Однако еще и сегодня в одной достойной доверия книге, руководстве по слесарному делу из энциклопедии ремесел Рорэ[139], можно прочесть: «По-видимому, качество железа и стали улучшается от долгого пребывания в темных и сырых местах, куда не проникает свет. ‹…› Кузнецы, которым нужен кусок железа особой прочности, предпочитают использовать старый металл, долго находившийся внутри стены, например, петли от дверей или от решеток. ‹…› В Испании самые крепкие ружейные стволы делают из старых подков для мулов; вот почему на стволах наиболее ценимых мушкетов там написано „herraduras“ – „подковы“».
Традиции и грезы созвучны: настоящий кузнец не может забыть изначальные грезы. Над ним властвуют раздумья о вещественном. Всё в нем становится историей, долгой историей. Он помнит о ржавчине и об огне. Огонь продолжает жить в холодном железе. Каждый удар молота – это подпись. Когда ты не просто воспринимаешь уже готовое произведение искусства, а как бы участвуешь в процессе создания этого произведения, со всей его мощью и связанными с ним грезами, впечатления от этого настолько конкретны и одновременно так глубоко проникают в душу, что становится понятно: никакие соблазны абстрактного искусства тут успеха иметь не будут.
Итак, увидев эстетизированное изделие из железа, оказавшись перед лицом металлического космоса, надо не только созерцать его, но еще и участвовать в претворении акта творческого неистовства в реальный объект. Пространство произведения здесь наделено не только геометрически измеряемыми параметрами. Оно наделено еще и динамизмом. Молот выковал огромную яростную грезу.
Но, быть может, неведомо для нас, все эти грезы постоянно живут в нас самих, обычных людях с бледными руками? Разве то, что нам здесь предлагается, – не великая мечта первобытного человека? Где-то глубоко, уходя корнями в прошлое, которое нельзя назвать нашим, в нас живут грезы о кузнице. Их стоит пробудить – это пойдет нам на пользу. Сколько сил, молодых сил сосредоточено в творении Чильиды! Какой зов утренней энергии! Какой космос бодрого утра! С тех пор как я прикрепил в углу книжного стеллажа фотографии трех скульптур Чильиды, мне стало легче просыпаться. Я сразу чувствую прилив сил. Мне хочется работать. А иногда я, старый философ, дышу, как кузнец.