Мария ждет его дома, а судьба несется сбоку от него по дороге, параллельной автостраде, на скорости чуть больше ста километров в час. «Ланча дельта» Ла Барберы держит скорость такую же, что у автомобилей судьи и его эскорта, которая сегодня колеблется между ста и ста двадцатью километрами в час. Фальконе захотел сам сесть за руль. Франческа сидит рядом с ним, а водитель Джузеппе Костанца – сзади. Судья едет куда медленнее обычного, так что Ла Барбера даже начинает задаваться вопросом, не возникнет ли из-за этого проблема.

«Фиат крома» будто колеблется на своем пути. Будто что-то мешает ему прочертить прямую до финальной точки.

Джованни сказал сестре, что они с Франческой все-таки не поедут на остров Фавиньяна. Маттанца прошла на восходе, а им удалось вырваться из Рима только к полудню. Франческа попросила маму купить чего-нибудь вкусного к завтрашнему воскресному обеду. Здорово будет всем вместе собраться за столом.

Другой Джованни – Бруска, которого товарищи, когда он их не слышит, зовут 'u Verru, «свинья» по-сицилийски, – стоит на холме и смотрит на автостраду. В руках у него пульт. Рядом с ним Нино Джое, он сжимает бинокль, направленный на виадук, где цепочкой едут три автомобиля, в центре – белая машина судьи и его жены.

Бруска и Нино позевывают. Ну сколько можно. Они хотят закончить эту работенку и вернуться домой. Этот мудак уже затрахал. Пора обломать ему рога, спуститься с холма и сказать дяде Тото, что все в порядке. А потом, может, взять несколько дней отпуска, весна как-никак. За городом все цветет, воздух чудесный.

Звонит телефон Джое.

– А, окей. А как… Ну отлично. Хорошо, хорошо. Да, прекрасный денек. Привет-привет. Привет семье. У мальцов все в порядке? Слава богу. Пока-пока. – Он поворачивается к Бруске: – Он говорит, что они едут медленно, куда медленнее, чем обычно.

Бруска кивает, затягивается и бросает окурок на землю.

– Пошли, – говорит он хрипло. Он уже на ногах не держится. Сколько можно торчать на холме.

– Доедем до дома, высадим Франческу, а я поеду кое-что купить.

– Хорошо, синьор Фальконе.

Перед ними коричневый «фиат крома», в котором едут агенты Антонио Монтинаро, Вито Скифани и Рокко Дичилло. Сзади в третьем автомобиле, синем «крома», – Паоло Капуцца, Гаспаре Червелло и Анджело Корбо.

– А когда обратно? – спрашивает с заднего сиденья Джузеппе Костанца.

– В понедельник. Обратно в понедельник.

В понедельник он придет в как никогда аккуратно прибранный кабинет, потому что вчера до позднего вечера наводил порядок. Лилиана Ферраро сказала, что в соседних кабинетах у всех уже барабанные перепонки лопаются, столько шума от передвигаемой мебели и измельчителя документов. Но Джованни уперся – дескать, хочу «оставить все в порядке». А потому он не выспался и теперь уставший и рассеянный.

– Тогда вы потом оставьте мне ключи, в понедельник я заберу машину, – говорит Костанца.

Джованни Фальконе рассеянно вытаскивает ключ из приборной доски.

– Да что вы делаете? – кричит Костанца. Автомобиль глохнет и начинает замедлять движение. – Мы так разобьемся!

– Извините, – говорит Джованни, – извините.

Он снова вставляет ключ в замок зажигания.

– Что за черт… – вырывается у Нино Джое, глядящего в бинокль.

Автомобиль резко замедлился, вот-вот остановится. Чего он там надумал, козел этот, кофе, что ли, решил выпить посреди автострады? Но автомобиль не остановился, снова начал набирать скорость. И потихоньку приближается к холодильнику, валяющемуся на обочине.

– Давай, – говорит Джое.

Но 'U Verru не двигается.

– Поехали, – повторяет Джое, – давай!

Однако Свинья по-прежнему не трогается с места. Он тоже заметил, что автомобиль сбросил скорость. Бруска понимает, что если он последует плану, то белый «крома» того и гляди спасется. А он так больше не может. Он хочет покончить с этим. Хочет домой.

– Давай! – опять кричит Джое.

Теперь можно. Бруска давит на кнопку.

В 17 часов 56 минут и 48 секунд на автостраде Палермо – Мадзара-дель-Валло открывается брешь, подобная лунному кратеру. Взрыв регистрируют в Геофизической обсерватории на горе Каммарата, расположенной на расстоянии более ста километров. Сейсмографы рисуют схему возможного землетрясения, готовые предупредить организации по гражданской обороне. Джузеппе Костанца, сидящий сзади, видит дождь из камней, который обрушивается на автомобиль и поглощает его. Он думает, что это извержение вулкана, но он ошибается.

Джованни и Франческа видят, как мир перед их глазами встает на дыбы. И они не ошибаются, нет.

Мир переворачивается, падает на спину, словно черепаха в агонии.

Взрыв сотрясает их, словно листья, листья из мяса, – крутит в шторме из огня и осколков. Переломано все. Стекла, металл, их кости. Их тела. Взрыв-самодур не терпит возражений. Не щадит никого в металлической ловушке.

Капот автомобиля вскрыт, словно жестяная банка, перекореженные трубки, спутанные провода смешиваются с осколками асфальта. Само небо смешалось с землей. Гроб из белого металла, сначала взмывший в небо, обрушивается вниз. И тут же его погребает лавина земли.

Антонио Вассалло двадцать пять лет. Он живет со своей семьей в сельском доме между холмом и полоской асфальта, соединяющей Пунта-Раизи с Палермо. Антонио – фотограф, получил лицензию в полицейском управлении Палермо и основал ассоциацию по защите территории, чтобы привлечь внимание местных жителей к мафиозным спекуляциям в сфере строительства. Труд фотографа нелегкий, но работа в ассоциации еще сложнее.

В паре десятков метров от его дома живет Джованни Батталья, друг и кореш Джованни Бруски, который дал ему прозвище Чокнутый, потому что Батталья – тип довольно нервный. И все же, несмотря на всю свою психованность, Чокнутый нашел себе хобби – так решил Антонио Вассалло, владелец фотостудии. Этот Батталья, от которого Вассалло старался держаться на расстоянии, всегда соблюдал лишь соседскую вежливость, а тут неожиданно попросил у него фотолампочки-вспышки. Странная просьба, не только потому что Антонио никогда не видел, чтобы Батталья фотографировал, но и потому что одноразовые лампочки уже почти не используются.

– Купи фотоаппарат со встроенной вспышкой, – сказал он.

Но Батталья настаивал:

– Нет, мне нужны именно такие вспышки.

И добавил, что ему нужно несколько коробок, так что Антонио пришлось специально их заказывать.

В 17 часов 56 минут и 48 секунд Антонио слышит оглушительный раскат грома и думает, что это взрыв на карьере – из тех, что в здешних краях называют «цементными». Схватив фотоаппарат, он выбегает из дома, седлает свой мопед. В небо поднимается столб черного дыма, и Антонио мчится в том направлении.

Антонио Вассалло останавливается в ста метрах от места взрыва. Уже понятно, что цементный карьер тут ни при чем, но ближе к месту взрыва не подъехать – автострада буквально завалена обломками. Он слезает с мопеда и приближается к чему-то вроде кратера вздыбленного мини-вулкана, на вершине – белый автомобиль. Позади вулкана еще один автомобиль, синий.

Подходят еще два человека – крестьяне с окрестных полей. Они друг друга не знают, держатся настороженно. Никто из троих не пытается заговорить. Антонио – безрассудный, как все молодые, – взбирается на гору из земли, асфальта и обломков, на вершине которой дымится «фиат крома». Заглядывает в машину со стороны водителя. Внутри мужчина. Он слегка шевелится, глаза открыты. Антонио смотрит на него. Их взгляды встречаются. Лицо мужчины все в крови, искорежено. Никто не смог бы его узнать.

Они смотрят друг на друга, и Антонио будто различает на лице раненого грустную улыбку. Мужчина пытается повернуться. Он не может говорить – по крайней мере, Антонио его не слышит. Но глаза мужчины передают: «Вы справились. Молодцы. Наконец-то у вас получилось». Мужчина в автомобиле не знает, кто такой Антонио. Он явно перепутал его с кем-то. С одним из тех, что уже спустились с холма.

Будь у Антонио мобильный телефон, он бы вызвал «скорую», но телефона у него нет. И поэтому, услышав приближающиеся сирены, он делает то, что делает обычно, – принимается снимать.

В этот момент из другого автомобиля доносится звук глухого удара. Один из пассажиров пинком открывает дверцу и выбирается наружу. Антонио оглядывается – к нему бредет человек с копной кудрявых волос. Он весь засыпан землей, земля в волосах, на лице, в глазах – он будто восстал из могилы. Человек сжимает в руках автомат, направив его на фотографа. Идет, покачиваясь, как зомби, спотыкаясь об обломки. Это агент Анджело Корбо, он почти ничего не видит. Он думает, что у Антонио в руках пистолет, что он пришел добить своих жертв. Сделав еще несколько шагов, агент нажимает на спусковой крючок. Антонио не знает, насколько в этот момент он был близок к смерти. Настолько близок, что мог бы почувствовать на шее ее дыхание. От смерти его отделяют полмиллиметра, которые осталось проделать автоматному спуску, – и тогда прогремит автоматная очередь. Антонио бросается прочь. Смерть, как ни странно, не устремляется за ним. Она остается на месте, зависнув над белым «фиатом».

Автомобиля, который ехал во главе кортежа, не видно. Корбо решает, что он, наверное, проскочил взрыв. Коллеги наверняка уже вызвали помощь. Из синего автомобиля выбираются два других агента – оба, Паоло Капуцца и глава эскорта Гаспаре Червелло, ранены. Втроем они окружают автомобиль Фальконе, держа автоматы наперевес. Один из них направляет оружие на крестьянина, который подошел к автомобилю вслед за фотографом.

– Я хочу помочь! – кричит бедняга. – Я помочь!

– Назад! – кричат ему. – Отойди!

Агенты уверены, что убийца, подорвавший автостраду, пришел закончить работу.

Но крестьянин не уходит, он поднимает руки, настаивает, что хочет помочь. Его зовут Сальваторе Гамбино – это он открыл заднюю дверь белого «фиата». Человек, сидящий сзади, ранен, но, кажется, в сознании. Гамбино вытаскивает тело Франчески из металлической коробки, агенты помогают ему. Он держит женщину на руках. У нее раздроблена нога.

«Скорая помощь» уже близко – слышен звук приближающихся сирен. Они ничем не могут помочь человеку за рулем «фиата кромы», лицо которого залито кровью, – его грудь зажата рулем. Нужно ждать пожарных, они разрежут металл и вытащат его. На другой полосе тоже есть раненые, но, похоже, не тяжело.

Но коричневый «фиат крома» с агентами из эскорта до города не доехал. Это не они вызвали «скорую», прибывшую в сопровождении полицейских, карабинеров и целой оравы журналистов. Взрыв отбросил автомобиль в сторону на десяток метров, где он и лежит, перевернутый, среди оливковых деревьев. Крыша сплющена. У Антонио Монтинаро, Вито Скифани и Рокко Дичилло не было никаких шансов.

Антонио Вассалло принимается снимать автомобиль, стоя под оливковым деревом. Он вернулся, как только увидел, что подъехали первые машины «скорой помощи», и лихорадочно щелкает затвором фотоаппарата, а к нему уже направляются двое в штатском. Они шагают решительно. Удостоверения уже наготове, но Антонио не удается толком их разглядеть.

– Пленку, пожалуйста, – сухо говорит один.

– У меня есть лицензия…

Антонио поспешно достает из кармана лицензию, выданную ему полицейским управлением. Но один из мужчин заламывает ему руку за спину.

– Пленку!

Антонио не знает, карабинеры это, полицейские или кто-то еще. Но он напуган. Очень осторожно он сматывает пленку, достает кассету из фотоаппарата и отдает. Двое в штатском исчезают. А с ними и его фотографии – навсегда.

– Синьор Борселлино, я хочу видеть вас президентом Республики!

– Я тебя умоляю. Только этого не хватало.

Вот уже двадцать два года парикмахер Паоло Бьондо возлагает руки на голову Борселлино – еще с тех времен, когда тот был мировым судьей в Пьяна-дельи-Альбанези. Паоло наизусть знает эти волосы, каждый квадратный сантиметр шевелюры. Каждый вихор. Точно так же он знает все складки этого лица, подбородок, скулы, щеки, на которые он вымазал литры крема для бритья.

Когда магистрат зашел в салон, парикмахер бросил на него заговорщицкий взгляд. Как бы говоря: если хотите, давайте без очереди. И другие клиенты его знают – знают, что из-за эскорта, из-за постоянной спешки у Борселлино вечно нет времени. Никто не станет возражать, если он пройдет без очереди. Но следственный судья поблагодарил и покачал головой. И прождал два часа, прежде чем усесться в кресло, из которого через окно с переплетом видно улицу, проезжающие машины, мотороллеры, пешеходов, которым непременно нужно заглянуть в салон.

Парикмахер Паоло только достриг магистрата и сушит ему волосы, когда у Борселлино звонит телефон. Он отвечает. Несколько секунд молчит. Будто окаменел. Парикмахер видит, как с лица, которое он так хорошо изучил, сходят все краски.

– Сними накидку… – говорит Борселлино хрипло, – пожалуйста.

– Что случилось, синьор Борселлино? – Парикмахер выключает фен.

– Пожалуйста… сними накидку.

Борселлино пытается нашарить застежку на шее. Парикмахер выполняет его просьбу.

– Но что…

Борселлино встает, делает несколько шагов к выходу. Потом вспоминает, что не заплатил. Достает кошелек из заднего кармана брюк и кладет на мраморный прилавок купюру в двадцать тысяч лир.

– Да скажите, что случилось! – настаивает парикмахер.

– Покушение на Джованни.

Фамилия не нужна. Парикмахер Паоло прекрасно знает, что единственный Джованни для его клиента – это Джованни Фальконе, парень из Кальсы, который когда-то жил на расстоянии выстрела от его дома.

– Где Джованни? – слабым голосом спрашивает Франческа в палате нейрохирургического отделения городской больницы Палермо.

Медики не знают, что ей сказать. Кто-то решается:

– С ним все хорошо.

Но она продолжает спрашивать:

– Где Джованни?

Ничего другого она сказать не может. У нее тяжелейшие внутренние повреждения. Этот вопрос – единственная фраза, которая осталась в ее теле, единственная, которую она еще может произнести.

– Где Джованни?

Анджело Корбо, Паоло Капуцца и Гаспаре Червелло ранены, но живы, как и Джузеппе Костанца. Только они видели, как мир перевернулся у них на глазах, и смогут рассказать об этом. Они смогут рассказать, как земля, задрожав, разверзлась у их ног, а белый «крома» с Джованни Фальконе и Франческой Морвилло взлетел вверх и тут же обрушился вниз. Они смогут рассказать, что никто не хотел работать с этим судьей и что когда командиру отряда быстрого реагирования нужно было назначить людей в его эскорт, он дошел до конца списка рекрутированных агентов. Что агентам эскорта пришлось импровизировать, поскольку никто из них не владел профессией, но они в два счета всему научились, стали командой, закрылись, словно раковина, вокруг судьи Фальконе. Но только что ты сделаешь, если мир разверзся у тебя под ногами. Они смогут рассказать, что автомобиль с их коллегами, Антонио Монтинаро, Вито Скифани и Рокко Дичилло, на их глазах перевернулся среди оливковых деревьев и черный столб поднимался вверх, как торнадо, несущий беду.

В коридоре перед реанимацией собрались некоторые из коллег Фальконе. Паоло Борселлино тоже тут – привалился спиной к стене, потухший взгляд устремлен в пол, голова болтается, будто плод, что вот-вот упадет с ветки.

Альфредо Морвилло тоже приехал в больницу. Его сестру Франческу вот-вот начнут оперировать.

Паоло ничего не говорит. Только что ему позвонил из Флоренции Нино Капоннетто. Спросил, как Джованни, и Паоло ничего не смог ответить. Нино слушал его сдавленные рыдания, и внутри у него все сжималось – пока он только знал, что на Фальконе и его жену совершено покушение и оба тяжело ранены.

– Паоло? Ответь мне. Как Джованни?

И Паоло наконец выдавил:

– Умер, несколько минут назад. У меня на руках.

Нино ничего не ответил. Гудки, разговор прервался.

Кабинет Джованни Фальконе в идеальном порядке. Все на своих местах. Коллеги, которые видели в этом его прощальное приветствие, ошибались. Знай Джованни, что пробил его час, он бы не взял с собой любовь всей своей жизни. Он был убежден, что ему еще остался кусочек жизни – для радости, кусочек – для саморазрушения. И потому бешеная его активность накануне так и осталась непонятной для всех.

Для всех, кроме Паоло Борселлино.

Он прекрасно знает, что имел в виду Джованни, когда говорил, что хочет оставить все на своих местах. Фальконе был убежден, что совсем скоро сменит кабинет. Что станет национальным прокурором по борьбе с мафией. Он никогда не переставал надеяться, что все наладится. Что ему дадут возможность работать, пролить свет на происходящее в стране. Но на этот раз всерьез. Слепящий свет, который развеет тьму, и все наконец увидят всё отчетливо. Он много раз на это надеялся и каждый раз, преданный, униженный, терпел поражение. И снова надеялся – сильнее прежнего. Его надежда не угасала никогда – так велика была его убежденность. Надежда на мир без мафии горела в нем, а когда огонь столь силен, то однажды он вырвется наружу.

Все это Паоло Борселлино прекрасно знает. Он и сам такой. И поэтому теперь в собственной гостиной он бьет кулаком в стену и кричит: «Джованни! Джованни!» – и слезы ползут по его гладко выбритым щекам. Он тоже никогда не переставал верить.

Только теперь он чувствует себя одиноким. И разве может быть иначе? Смелые обречены на одиночество.