Вода лижет светлую зазубренную скалу, рисуя на ней полосу потемнее, серую кайму высотой с полметра, показывающую, где море соприкасается с камнем. Поднимаясь вверх, скала светлеет, напоминает цветом скалы карибских пляжей. Суровая и неприступная, она не оставляет места ни для чего, кроме самой себя. Пока не показываются домики, сгрудившиеся, словно старушки на балконе. Где заканчиваются домики, уместившиеся на узкой полоске земли, начинается гора – скала снова требует дать ей место, вздымаясь к небу. Со времен палеолита люди топтали камни Аддауры. В пещере на северо-восточной части побережья искали укрытия первые обитатели Конка-д'Оро[86]. Прошли миллионы лет, но это все еще уголок спокойствия.

Джованни распахивает окно, и его восхищенный взгляд скользит по склонам холмов этой земли, которая, по словам Томази ди Лампедузы, «источала тот же букет ароматов, что и во времена финикийцев, дорийцев или ионийцев, когда те высаживались в Сицилии»[87], он позволяет этой «Америке античных времен», которая так гордится своей пылью и скрипом дерева, что верит в ложную, но непроницаемую идею вечности, успокоить и соблазнить себя. Но между обольщением и омертвлением – тонкая грань. Этой земле пора проснуться, думает Фальконе, и проснуться полностью, и переплетенным улицам Бранкаччо, и деревням Алькамо, и району Чакулли, и Корлеоне, а то она так и рассыплется, подохнет от собственной вечности.

Легкий бриз щекочет ему нос, и тот же равнодушный, непрерывно дующий морской ветер, что качал мирт и жасмин и разносил аромат тимьяна, наполняет его надеждами. Это по-своему чудо: ветерок возвращает его к жизни.

Джованни Фальконе чувствует, как ему повезло, что у него есть этот домик, уцепившийся за скалы. Он снял его на лето. Несколько метров по камням в тапках – и можно окунуться в море с Франческой. Для него это словно барокамера, несмотря на то что люди из эскорта постоянно патрулируют виллу и напоминают ему, что его имя написано на записках в карманах мелких мафиози. Здесь он может расслабиться, и один Бог знает, как ему это нужно, учитывая, что поднявшийся в Палермо шум никак не желает утихать. А здесь он в Палермо, но как бы и не в Палермо.

Швейцарские магистраты Карла дель Понте и Клаудио Леман прибыли в Палермо поработать над частью расследования «Связь через пиццу» – над той, что о движении отмываемых денег между Италией и Швейцарией. Это расследование уже дало новую информацию о связях между мафиозными группировками и подставными лицами сицилийских политиков – сплетение криминальных и политических интересов, полное цифр, отчетов, чеков и списков банковских операций. Работать нужно спокойно. Есть лишь надежда – очень шаткая, – что у них останется время вместе искупаться.

– Это расследование никак не заканчивается, – говорит Леман.

Телефонная трубка у Джованни зажата между плечом и ухом. Он слышит, как коллега кладет очки на стол.

– Потому что речь идет о бесконечных делах, – вставляет дель Понте. – Можно копать сколько хочешь, а получишь…

Вчера они были на неофициальном ужине в «Чарльстоне», недалеко от Монделлло, а потом Клаудио и Карла провели несколько допросов. Джованни настоял, чтобы сегодня они приехали к нему в Аддауру – искупнуться, выпить по стаканчику граппы и поболтать. Но коллеги предпочли задержаться в Палермо и осмотреть город, а значит, никаких купаний. Поболтают по телефону, расскажут последние новости, и все свободны.

– Просто все глубже и глубже копаешь, – говорит Фальконе. – Все спускаешься и спускаешься, будто в пещеру.

– Или в шахту, – иронизирует коллега.

– А знаешь, искупаться бы… – бубнит Леман.

– Раскаиваешься, да? – спрашивает Джованни.

– В следующий раз точно пойдем купаться, – обещает Карла.

Они с Клаудио в гостинице, разговаривают по громкой связи. Это Карла предложила прогуляться по городу, поэтому сейчас она обороняется.

– Это чудесный город. Нельзя упускать такую возможность. И в любом случае… думаю, придется тебе еще потерпеть нас.

– Я с удовольствием, – говорит Джованни, бросив взгляд в окно.

Один из полицейских эскорта ходит по скалам, оглядывается по сторонам, что-то говорит в рацию. В последнее время Джованни редко когда удается по-настоящему поспать. Большую часть и так уже короткого ночного отдыха он проводит в полудреме. Это его беспокоит, потому что он знает, что Франческа, лежа рядом с ним, прекрасно понимает его состояние и тоже плохо спит. Будто собака сама себя кусает за хвост. Поэтому они и решили провести несколько дней в Аддауре. Джованни и не вспомнит, когда он в последний раз плавал в общественном бассейне. Плавание – одно из немногих занятий, которое его успокаивает, или, правильнее будет сказать, успокаивало.

– Кстати, о банковских операциях, – говорит Леман. – Как вам это удалось? Поздравляю, честно.

Он имеет в виду бумаги, лежащие у него перед глазами, это список переводов на гербовой бумаге швейцарских банков. Швейцарцы прекрасно знают о банковской тайне, которой обычно прикрываются директора банков. А если к этому добавить еще настороженность, «забывчивость», маневры, с помощью которых итальянские и иностранные кредитные институты пытаются защитить личность своих клиентов, «денежных мешков», с самых первых дней расследования, становится понятно, как сложно было получить эти документы.

– Мы на них надавили посильнее.

– Представляю себе.

– Знаешь, сколько раз мне самому приходилось стучаться в кабинеты директоров? Уфф…

– Вы упрямые, – говорит Карла.

– В хорошем и в плохом смысле.

– В хорошем смысле.

– Скажем так, чаще всего в хорошем смысле.

– Хмм… – доносится хмыканье Франчески.

Она сидит на диване в двух метрах от мужа с книгой в руках.

– Кое-кто здесь не согласен, – говорит Джованни.

Аддаура и правда в Палермо, но как бы и не в Палермо. Правда и то, что иногда тени накрывают не только Палермо, как Фальконе прекрасно знает, хотя и пытается об этом забыть. Будь он даже далеко в Ломбардии, в Чинизелло-Бальзамо, с практической точки зрения мало что поменялось бы. Но никто ему об этом не говорит, потому что приятно видеть его таким – в полуиллюзии минимального покоя. Франческа-то уж точно ему об этом не говорит.

Но полицейский скажет. И очень резко.

Он буквально влетает, тяжело дыша, в комнату, где Джованни и Франческа сидят на диване, полуприкрыв глаза.

– Синьор Фальконе, уезжаем.

– Что случилось?

– У вас все с собой? Вам нужно собрать вещи?

– Ну нет, мне нужно взять… Но что случилось?

– Прошу вас, синьор Фальконе, поскорее. Нужно ехать. Мы ждем вас в машине.

Пока агент говорит, Джованни бросает взгляд в окно и видит, что подъехали еще три машины с мигалками. Они останавливаются перед виллой. Агенты высыпают из автомобилей. Все в пуленепробиваемых жилетах.

– Синьора Фальконе… – торопит полицейский.

– Да что случилось? – снова спрашивает Джованни, он в тапках, наспех собирает вещи.

Случилось то, что, осматривая скалу перед виллой, трое офицеров нашли водолазный костюм, ласты, маску для дайвинга и синюю сумку с надписью «Велерия Сан-Джорджо». Внутри – пластиковый контейнер для еды и металлическая коробка. А в коробке – взрывное устройство, а именно пятьдесят восемь зарядов Brixia B5, срабатывающих от двух детонаторов, связанных с электромеханическим устройством в пластиковом коробе, которым управляют через радиоприемник Expert Series Sanwa, работающий на УКВ 35 МГц.

– Едем, синьор Фальконе. Бомбу нужно обезвредить.

– Франческа… – Он смотрит на свою жену и не знает, что сказать. Она была так прекрасна на диване. Так спокойна. – Мне…

Ему жаль, ему всегда жаль, ему жаль из-за всего. Теперь уже и говорить об этом нет смысла. Было бы даже смешно. И все же это правда. Ему жаль. И стыдно: приходится поднимать жену с дивана и заставлять ее бежать, будто воровку. Терпение Франчески кажется безграничным. Но хорошо, что раздражение пока что сильнее страха. Потому что когда он поймет, что его имя не просто записано на бумажке, что его убийство является приоритетом для мафии, то в голове у него не останется места для раздражения. Тогда страх пожрет его. А сдержанность, это аристократическое достоинство, которое всякий раз мешает ему разрыдаться, закричать «помогите», да что там, просто сказать: «Я боюсь. Я боюсь, и, господи боже мой, я больше не хочу бояться», – это чертово достоинство сведет его с ума. Спалит его мозг, словно менингит.

– Я хочу, чтобы Франческа ночевала в Палермо, Лилиана. Помоги мне убедить ее. Если кто-нибудь подумает, что мы поругались или вообще расходимся, тем лучше. Лучше для нее.

Лилиана Ферраро сидит рядом с Джузеппе Айялой в кабинете Фальконе. У нее мягкое лицо, но решительная хватка, резкие, точные движения. Она уже некоторое время сотрудничает с Джованни и понимает выражения его лица. Как и Айяла. А значит, они оба понимают, что он серьезен в своем желании, чтобы жена его уехала, и уехала прямо сейчас. Он переступил черту. Перешел границу. И по ту ее сторону хочет остаться один.

– Франческа не понимает, что теперь эти господа настроены серьезно.

Нет, она все прекрасно понимает, словно говорят друг другу Лилиана и Пеппино, обменявшись взглядами. Просто она не хочет добавлять лишний груз тебе на плечи. Она хочет быть с тобой, даже в этом аду. В особенности в этом аду.

– Хорошо, – кивает Лилиана, – я попробую.

– Она может ночевать у матери. А я буду спать здесь.

– Но ты уверен? – спрашивает Айяла.

Фальконе кивает.

– А теперь глупый вопрос: как ты себя чувствуешь?

Джованни натужно улыбается, разводит руками. Некоторое время ничего не говорит. Достает сигарету из пачки, протягивает пачку Пеппино, и оба закуривают.

– Больше всего меня беспокоит, – вдруг говорит Джованни, будто всплыв из потока сознания, – что у них есть «крот». Кто-то им сообщил о моих планах на день.

– Кто? – спрашивает Пеппино. – Я знаю, что кандидатов немало, но… у тебя есть догадки?

– Много и ни одной. Я наблюдаю за фактами. А факты, скажем так… непростые.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне вчера сам Андреотти звонил.

– А.

– Да. Поздравил с тем, что я избежал опасности, вот так вот. Мне это показалось странным. Мы ведь с ним никогда до этого не разговаривали.

– И ты думаешь, что…

– Ничего я не думаю… – безутешно вздыхает Джованни. После короткой паузы, будто бы набравшись сил, говорит: – А теперь пойдем, а то тут сейчас должны устроить санобработку.

Он подчеркивает последнее слово, подмигнув коллегам. В кабинет входят агенты – искать жучков в розетках, в телефоне и кто знает где еще. Только Джованни ничуть бы не удивился, если бы агенты, разочарованные отсутствием жучков, подсадили их сами. Уже и не угадаешь, кто тут за кого, и сегодня ему кажется неосмотрительным верить в то немногое, во что он верил вчера.

– Я так и думала, что ты останешься здесь. Я с этим не согласна, но я так и думала.

Мария ужинает со своим братом Джованни. На тарелках два куска мяса и маринованные цукини в масле. По краю стола так и навалены папки со следственными документами, над которыми работают швейцарские коллеги, то и дело приходится их отодвигать.

– Только вот… просить Франческу каждый раз ночевать у матери…

Так они устроились: Франческа приходит к нему днем или после работы, а потом возвращается в Палермо к матери.

– А что мне делать?

– Ничего, ничего… – вздыхает Мария. – Хотя, – вдруг оживившись, говорит она, – может, и ты мог бы ночевать в Палермо, нет? Было бы…

– Ты не понимаешь, Мария. Не понимаешь.

– Нет, не понимаю, – поднимает она руки. – Только ты понимаешь.

Она не хочет с ним спорить, но никогда не видела его в таком состоянии. Анна, старшая, тоже очень переживает за брата и целыми днями ходит туда-сюда по дому. Джованни провел последние ночи в кресле или лежа на полу, он ухитряется курить еще больше прежнего, лицо у него опухшее, пепельно-серое. На столе в центре гостиной лежал пистолет, но когда Мария вошла, он его проворно убрал, однако она успела увидеть.

– Ты не понимаешь, – повторяет он и постукивает указательным пальцем по виску, – я должен быть в трезвом уме. Всегда в сознании, бодрствующим, мне нельзя думать о Франческе. Ночью, если я могу, если у меня получается… я не сплю. Так и сижу в кресле, – он показывает на кресло с подушками, – потому что они должны знать, что я отсюда никуда не денусь, что я не боюсь.

– Хорошо, Джованни, но ты поставь себя на мое место. Франческа мне позвонила, она сказала, что…

– Что?

– Что она очень страдает, что она хотела бы оставаться с тобой…

Джованни качает головой. У него черные синяки под глазами, глаза красные, лихорадочно блестят.

– Чего, Джованни? Чего я не понимаю?

Склонив голову, он смотрит на стол, на остывший кусок мяса. Поддевает цукини вилкой, роняет обратно на тарелку.

– Что я уже живой труп.