– Профессор, почему смерть – первая ночь покоя?

– Ладно тебе, па…

– Профессор, почему смерть – первая ночь покоя?

– Ладно тебе, папа! Я знаю.

– Тогда ответь. Профессор, почему…

– Потому что наконец-то можно заснуть без снов.

– Молодец.

– «Первая ночь покоя», Валерио Дзурлини, 1972 год. Доволен?

– Молодец, молодец, – поднимает руки Антонино, – следующий вопрос подберу посложнее.

Стефано качает головой. Если посмотреть на них сзади, кажется, что Стефано – высокий, с широкими плечами и большой головой – укоряет сына, идущего рядом с ним, – конечно, тоже не коротышку, но ростом куда ниже. На самом деле все наоборот: высоченный – сын, а пониже (во всяком случае, не дылда) – отец. Но когда они прогуливаются вокруг дома, вряд ли кто-нибудь ошибется, их все знают – по крайней мере, с виду. И всегда видят их вместе – Антонино, пониже, и Стефано, повыше.

Похоже, что в последнее время Стефано хорошо себя чувствует. Уже около пяти лет у него не случалось приступов. Он всегда носит с собой свидетельство об инвалидности, но только по одной причине: по этой справке дают большую скидку на билеты в кино. Они с отцом туда часто ходят. Они с Нино – одно целое. Когда они садятся в красные кресла и Стефано кладет руку на спинку соседнего кресла, сидящие сзади и в самом деле думают, что он привел сына в кино.

Антонино Саэтте шестьдесят пять лет. О нем многое известно точно, но еще больше ходит слухов. Известно, что родился он в Каникатти и служил магистратом в Пьемонте, а потом вернулся на Сицилию, в Кальтаниссетту, и далее в Палермо, где много лет занимался гражданскими делами, пока не перешел на уголовные. Снова переехал на материк, на этот раз в Геную, служил советником в апелляционном суде, участвовал в процессах против «Красных бригад» и по делу о затонувшем корабле «Сигал»[82], после чего опять на Сицилию, чтобы участвовать в процессах против мафии. Вот что известно об Антонино Саэтте.

А слухи ходят, что ему пришлось прервать обучение в университете из-за того, что его призвали на военную службу и в 1940-м отправили на юнкерские курсы в Кампобассо, но сразу после падения режима он пешком вернулся домой в Каникатти из Апулии. Вроде бы, чтобы пересечь пролив, он попросил помощи у рыбака с маленькой лодочкой.

– Поставь «Битлз».

– Сте, мы их уже три раза послушали.

– Тогда поставь Мину.

– Поставим Мину…

– Вон там. – Стефан показывает на отделение с кассетами на приборной панели.

На улицах никакой толпы нет, отнюдь. «Ланча призма» несется по узкой разбитой трассе в Каникатти, где Габриэлла, средняя дочь Нино (сестра Стефано и младшего, Роберто), крестит Джованни, родившегося два месяца назад.

Нино счастлив, когда вся семья собирается вместе. В последнее время он не так часто их видит. Кроме Стефано, понятное дело. Но они с сыном не разлей вода. И потом, он знает, что, связанный с сыном, он определенным образом поддерживает связь и с остальными. В самые загруженные работой периоды Стефано остается своего рода его послом в семье.

Всего несколько дней назад Нино представил обоснование приговора к пожизненному заключению убийц капитана карабинеров Эмануэле Базиле, их имена Винченцо Пуччо, Армандо Бонанно и Джузеппе Мадония. Вердикт, которого многие ожидали. В особенности синьоры, которые без лишних церемоний подходили к нему пару раз, когда он прогуливался по виа Либерта в Палермо, или же вечером, когда он возвращался со службы, и рекомендовали «хорошенько разобраться» в процессе об убийстве Базиле. И он хорошенько разобрался. И в процессе об убийстве Рокко Кинничи он хорошенько разобрался, ужесточив приговоры, предложенные общественным обвинителем. И в этом случае ему настоятельно предлагали проявить милосердие к бедным обвиняемым.

Но не следует думать, что судья Саэтта – вешатель, одержимый идеей наказания. В процессе об убийстве мафией восьми человек на пьяцца Скаффа он потребовал оправдать обвиняемых за недостаточностью доказательств. В общем, он делает что должно, в полном соответствии с законом и в согласии со своей совестью. Именно благодаря этому феноменальному равновесию, абсолютно равному расстоянию от обвинения и защиты, его и назначали председателем апелляционного суда по Макси-процессу, который вскоре состоится в Палермо.

– Мы плавать пойдем? – спрашивает Стефано. Тридцать пять лет, а энтузиазм как у ребенка.

– А то, – отвечает отец немного неохотно.

Сентябрь заканчивается, уже свежо, и потом, он знает, что как только вода дойдет Стефано до колен, тот поплывет вдаль, а он сам, скромный пловец, чуть поплещется у берега. Снова покажется, будто отец и сын поменялись ролями. Нино повезло чуть меньше, чем сыну. Он научился плавать, когда проходил службу в Пьемонте. В его время почти никто из жителей центра Сицилии не умел плавать. Им редко когда удавалось побывать на море.

Салон машины закачался. Стефано пританцовывает. Может быть, он доволен, что пойдет плавать с отцом, а может быть, в любом случае пустился бы в пляс. Он часто так поступает, повод ему не нужен.

– Ты боишься, папа?

– Кто?

– Ты.

– Боюсь?

– Да. Из-за Макси-процесса. Эти тебе уже…

– Ну, было такое. И что же нам делать? – Антонино бросает взгляд на Стефано, который зажигает сигарету. В последнее время сын слишком много курит. – Ты помнишь, что я тебе на днях сказал?

– Да.

– Но ты же даже не знаешь, какую фразу я имею в виду.

– Знаю-знаю.

– Ну так скажи.

– Нет.

– Давай, скажи.

– Нет.

Стефано выдувает облако дыма, которое, словно туман, зависает перед лобовым стеклом.

– Не надо, а то в аварию попадем. Но вот что я хотел сказать: «Поступки, вдохновленные истинной страстью…

– …почти всегда достигают цели», – нараспев заканчивает Стефано.

– Молодец.

– Ты уже раз тридцать это повторял.

Что правда, то правда. Это цитата из «Пармской обители», любимой книги Нино[83].

– Поставим «Битлз»?

Нино бьет себя по лбу. Хочет сказать: «Вот проклятье, поставим этих благословенных битлов», но Стефано уже положил руку на приборную панель и улыбается под своими черными усищами. Отцу можно ничего не говорить. Он прекрасно знает, что может поставить кассету A Hard Day's Night.

Теперь машина качается куда сильнее. Даже голова Нино ходит туда-сюда. Но сдержанно. Никогда не стоит путать, кто тут отец, а кто сын.

Они как будто на дискотеке, столько дыма, и Стефано танцует как заведенный в маленьком передвижном клубе из металла на трассе. Как было бы здорово, если бы перед этой жестянкой семейного формата, полной счастья, лежал еще долгий путь, если бы путешествие не заканчивалось. Еще несколько километров смотреть, как Стефано танцует, задать ему еще пару каверзных вопросов… Ничего особенного Нино не просит.

– Ну ладно, па, скажи теперь ты, что хочешь послушать.

– Ну…

По правде сказать, Нино ничего слушать не хочет, только смотреть, как машина едет по трассе 640 Агридженто – Кальтаниссетта по направлению к Палермо. Габриэла и ее муж – это просто праздник какой-то. Что еще надо для счастья. Маленький Джованни, возможно, вырастет в другом мире. Но на самом деле, несмотря на все перемены, мир всегда остается одинаковым. Иллюзию разнообразия создает только чередование почти идентичных схем. Он, Антонино Саэтта, и в самом деле верит в перемены? Может быть, да. Но, скорее всего, нет, иначе он выбрал бы другую профессию и не выполнял бы свои обязанности с таким ослиным упрямством. Впрочем, поступки, вдохновленные истинной страстью, почти всегда достигают цели.

Ну вот. Отлично. Еще один вопрос для викторины всплыл в его голове.

– А, Стефано, Стефано… – начинает он, маскируя свои подлинные намерения. – «Человеческое время не обращается по кругу, а бежит по прямой вперед. И в этом причина, по которой человек…»

– «…в этом причина, по которой человек не может быть счастлив, ибо счастье есть жажда повторения»[85].

– Да ты монстр!

Стефано пожимает плечами. Они недавно посмотрели фильм «Невыносимая легкость бытия» и книгу тоже читали. Дорога монотонно бежит вперед, лишь иногда неожиданный поворот вдруг разнообразит темный голый пейзаж.

– А ты веришь, что человек не может быть счастлив? Веришь… в смысле… ты согласен?

– Я согласен и не верю.

– Как такое возможно? Либо одно, либо другое.

– Я согласен с тем, что счастье – это жажда повторения. Но не согласен, что не могу быть счастлив: я счастлив, желая повторения.

Он почему-то не завершает свою мысль. А думает он, что счастлив сейчас. Именно сейчас он желает повторения, возвращения этих приятных мелочей, этих бесполезных прекрасных мгновений. Он был счастлив недавно, глядя в глаза своему маленькому внуку, и было в этом что-то исключительное – тут не поспоришь. Но он счастлив и сейчас, со Стефано, который не замолкает ни на минуту, сыплет вопросами о кино под музыку неизбежных «Битлз». Ему хотелось бы сказать сыну: этого повторения моментов с тобой я желаю, этого мне достаточно, и поэтому я счастлив.

Но он ничего не говорит.

– Смотри.

– Угу.

Нино едва поворачивает голову. На обочине припаркована машина с выключенным мотором. Маленькие неожиданности, нарушающие монотонный пейзаж.

– Ну так завтра во сколько поедем?

– Мне нужно сначала разобраться с работой…

– В чем дело, па?

Нино пристально смотрит в зеркало заднего вида. Машина, которая стояла на обочине, включила фары и поехала.

– Ни в чем.

– Неправда, па. В чем дело?

– Ни в чем. Наверное, ни в чем.

Но, может быть, и нет. Долго об этом размышлять Нино не приходится. BMW, ускорившись, поравнялась с ними, оба, Нино со Стефано, поворачиваются. Но видят только судорожные вспышки света. Это автоматные очереди. Три человека стреляют и стреляют из автомобиля, пока машина Нино не теряет управления и не втыкается в отбойник.

BMW останавливается. В темноте один из киллеров выходит из машины и идет проверить, хорошо ли он выполнил работу. Нино пытается защитить Стефано, который в последний раз крепко обнял его.

Кто отец и кто сын?

Им удается в последний раз посмотреть друг на друга. Нино чуть шевелит губами, но ничего не говорит. В конце концов, к чему слова? Стефано прекрасно знает, что ему хотелось бы сказать. Ему хотелось бы сказать: «Профессор, почему смерть – первая ночь покоя?»

А дальше последняя очередь, последняя вспышка в этой ночи без снов.