Капоннетто это предвидел. Пораженный своей интуицией или, лучше сказать, предчувствием – из тех, что приходят с возрастом и большим жизненным опытом, – он думал отозвать заявление о переводе во Флоренцию.

– По-моему, картина довольно туманная, – сказал он как-то утром, заметив листок бумаги на столе у Джованни. – Думаю, мне лучше остаться здесь – по крайней мере, до тех пор, пока ситуация не прояснится.

Джованни написал на листке имена советников, которые гарантировали ему поддержку и от которых он уж точно ожидал голоса «за», и советников, которые были против его назначения. Среди советников «за» было имя Винченцо Джерачи. Но позже это имя Джованни зачеркнул и вписал его в другую колонку – голосующих «против».

Больше Нино ничего не спрашивал. Джерачи опубликовал ряд не особо дружелюбных статей в «Джорнале ди Сичилия», и по мере продолжения дебатов, по мере того как пул и входящие в него магистраты – в частности, Фальконе – получали признание, Нино Капоннетто все реже пожимал ему руку, все больше затягивалось молчание, а кофе в баре они и вовсе перестали вместе пить. Ни для кого не было тайной, что они разочаровались друг в друге и от дружбы перешли к сухим профессиональным отношениям. Только вот потом, поздно вечером, Джованни позвонили несколько человек. Ряд советников обещали проголосовать за него. Поэтому в то самое утро, когда Нино торопился отправить в Высший совет магистратуры телеграмму, отзывая свое заявление о переводе во Флоренцию, Джованни вошел в его кабинет с улыбкой до ушей, держа в руках свой листочек с написанными, зачеркнутыми и заново написанными фамилиями.

– Нино, порви телеграмму.

– Ты уверен, Джованни?

– Порви ее. Я тут со многими поговорил, и у меня есть основания полагать, что все будет хорошо. Твоя жертва больше не нужна. Возвращайся к семье.

– Я тебе уже сказал и повторю снова, что охотно останусь. Я не хочу, чтобы наша работа пошла прахом, иначе что я тут делал четыре с половиной года? Ты прав, это жертва, я живу вдали от семьи, от моего города, в комнатке казармы финансовой гвардии… И что? Я пошел на это зазря? Я не хочу, чтобы все рухнуло, Джованни. Совсем не хочу.

– Я тебя прекрасно понимаю, Нино, но я тебе говорю, что этой ночью я получил обоснованные заверения с разных сторон, все будет хорошо, я с этим балаганом разберусь, ни твоя ни моя работа потеряны не будут. А теперь порви телеграмму.

И озадаченный Нино (эта озадаченность явно читалась на его лице) медленно порвал телеграмму, в которой отзывал свое заявление о переводе во Флоренцию.

– Держи, это тебе подарок, – сказал Джованни, передавая ему записку со списком голосующих советников.

– Хорошо, я хочу запомнить эти имена.

Джованни добродушно, почти снисходительно улыбнулся ему. Можно быть одним из самых проницательных следователей на планете и оставаться во многом наивным. Или продолжать доверять людям – в зависимости от того, как вы это хотите назвать. В результате Нино теперь во Флоренции со списком имен в качестве сувенира, а Джованни сидит в собственной гостиной, обхватив голову руками, и Джузеппе Айяла обеспокоенно смотрит на него.

– И как раз в день рождения Паоло, – говорит Пеппино.

– Здесь все имеет значение, – бубнит Джованни.

Франческа входит с серебряным подносом, подаренным Капоннетто. На подносе три чашечки кофе и сахарница. Она садится рядом с мужем и целует его в щеку.

– Ну ладно, может быть…

– Может быть, ничего, Пеппино, ровным счетом ничего, – говорит Джованни, пристально глядя на него. – По-моему, даже Мирабелли едва не проголосовал против меня.

– Это невозможно, – категорично возражает Айяла, взмахнув рукой.

Невозможно потому, что Чезаре Мирабелли, заместитель председателя Высшего совета магистратуры, известен тем, что за четыре года службы в этой должности проголосовал «за» только один раз и только чтобы избрать самого себя. Во всех остальных случаях он воздерживался.

– Ты прекрасно знаешь, что сказал Мели, выступая в Высшем совете магистратуры. Он сказал, что не знает, что делать с «методом Фальконе», сказал четко и ясно.

– В общем… – тянет Айяла.

– Ну.

– Я не знаю, что произошло, не знаю… – качает головой Айяла. – Хотя нет, прекрасно знаю.

И правда, он это прекрасно знает. Советник Стефано Ракели в последний момент оставил «Независимую магистратуру», так что Джерачи, который рассчитывал воздержаться при голосовании, пришлось раскрыть свои карты, чтобы добиться назначения Мели.

– Мы все это знаем, – вздыхает Франческа. – И журналисты тоже. Да вся страна. Я на самом деле не верила, что его трагичное прошлое с заключением в концлагере может стать основанием для назначения на должность начальника Следственного отдела, которому предстоит заниматься процессами против мафии. При всем моем уважении к…

– Ну да, ну да, само собой разумеется, тут никто ничего против не говорит. Все именно так, как ты сказала: какое отношение та история в годы войны имеет к заслугам в борьбе с мафией?

– Говорят, что в концлагере окреп его дух.

– Я поверить не могу, – говорит Франческа. – Джерачи был здесь, вы с ним играли в пинг-понг…

– Мы не играли в пинг-понг, мы изучали документы по делу, – уточняет Джованни.

– Ну ладно, пару партий все же сыграли.

Пеппино пожимает плечами. Он бы хотел сказать что-нибудь осмысленное, по существу, но правда в том, что он чувствует себя виноватым. И он в последние недели проводил долгие часы с телефоном, приклеенным к уху. Джан-Карло Казелли из Высшего совета магистратуры несколько раз звонил, расстроенный тем, что ему не удалось привлечь на свою сторону хотя бы два оставшихся голоса из своей же группы, также звонили и Вито Д'Амброзио, и Фернанда Контри. Всем было ясно, что ситуация выходит из-под контроля, что ряд интересов объединились в один – устранить Фальконе. Пеппино чувствует себя виноватым еще и потому, что больше всех других из следственного пула пытался сохранить с Джерачи дружеские отношения. Даже когда Винченцо Джерачи утверждал, что прокуратура должна отстаивать бо'льшую автономию в ходе Макси-процесса, а не внимать каждому слову Фальконе, будто он Иисус Христос. Даже когда Пеппино прямо сказал ему с глазу на глаз: «Смотри, Винченцо, слава достанется всем, если твоя проблема в этом».

– Нино тебе сказал, что ответил Джованни Борре, когда Нино горячо поддержал твою кандидатуру?

– Нет.

– Не рассказал?

– Нет.

– Видимо, не хотел тебя ранить. Борре ему сказал: «Но если мы назначим Фальконе в Палермо, через десять лет он окажется председателем кассационного суда».

Джованни прихрюкивает, как бы смеясь.

Странным образом с виа Нотарбартоло не доносится никакого шума. День тихий, и от этого настроение еще более заупокойное. Все, даже за пределами дома Фальконе, даже за пределами кабинетов в суде Палермо, понимают, что значит только что произошедшее для работы Следственного отдела. Мели никогда не скрывал, что смотрит на феномен мафии совсем иначе, чем Джованни, Нино и другие магистраты из пула. Он верит в территориальность, считает, что процессы нужно разрубать на части и передавать разным магистратам, ответственным за свои зоны; он уверен, что «Коза ностра» вовсе не является организацией с четкой вертикальной структурой, что мафиозные семьи действуют независимо и автономно друг от друга, а «Коза ностра» – что-то вроде клуба по интересам. Его позиция, по сути, полностью противоречит тем взглядам, что сложились у следователей за долгие годы процессов против мафии. Взглядам, которые привели их к успеху. Это позиция человека, за долгую судебную карьеру никогда не занимавшегося мафией. Позиция человека, которому было все равно, на какую должность выставить свою кандидатуру – на должность председателя суда или начальника Следственного отдела. Мало того, что первая должность куда престижнее второй, так к тому же Следственным отделам остается примерно год жизни, ведь закон об их упразднении со следующего года уже подготовлен. Словом, это крайне странное решение Мели, учитывая все эти обстоятельства. Вместо того чтобы вступить в очень престижную и относительно спокойную должность, он предпочел броситься грудью на амбразуру, зная, что эту лавочку скоро прикроют.

– Ладно, хватит ныть, – вдруг подскакивает Джованни. Пеппино и Франческа озадаченно смотрят на него. – Мы не на похоронах. Меня прокатили, и ладно. Двигаемся дальше. Может быть… – он принимается ходить кругами, – может быть, благодаря результатам, которых мы уже добились, Мели решит продолжить линию Капоннетто, лишь бы не произвести плохого впечатления…

– М-да… – Пеппино массирует подбородок. – Да, может быть… И на самом деле, зачем ему расформировывать наш пул после приговора по Макси-процессу? Больше того, возможно, он вас сразу соберет и спросит, что вам нужно. Вот что я тебе скажу: если он так поступит… я с большой готовностью прощу членов Совета.

Франческа допивает кофе, ставит чашечку на серебряный поднос и вытирает губы, оставив на салфетке следы помады.

– Фантазеры, – говорит она вполголоса, встает и поправляет платье, собираясь идти в суд по делам несовершеннолетних.

– Не понял? – переспрашивает Пеппино.

– Фантазеры. Вы фантазеры.

– В каком смыс…

– Пеппи, она говорит, что мы с тобой два идиота.