Дон Мазино Бушетта чувствует себя подлецом, ведь он здесь, а Коротышка там оставляет за собой след из покойников – со вспоротым горлом, растворенных в кислоте, сожженных заживо, – и зовут этих покойников Индзерилло, Бонтате и даже Бушетта, как и его самого. Он чувствует себя подлецом, но его-то подлая жопа устроилась в шезлонге, а ноги задраны на решетку балкона, с которого открывается панорамный вид на Сан-Паулу.

Он никогда бы этого не признал, но если ты младший из семнадцати детей, то к смерти других почти привыкаешь. Смерть уже кажется чуть более приемлемой. Всего чуть-чуть, но этого хватает, чтобы собрать чемоданы, помолиться святой Розалии за тех, кто достаточно смел или достаточно глуп, чтобы пойти против Коротышки, и исчезнуть.

Он посмотрел ему в глаза, этому «дяде» Тото. И понял, что не стоит даже пытаться укрыться в бронированном автомобиле, держа наготове пистолет, скрыться на дальней ферме, уехать в другой город. Это все бесполезно.

Может быть, если фамилия у тебя не Индзерилло, Конторно, Бонтате или Бушетта, ты можешь поклясться ему в вечной преданности и понадеяться, что он не разглядит в твоих глазах чего-то, что ему не нравится или вызывает странные ассоциации, что он никогда не пригласит тебя на свою виллу попробовать пасту с сардинами и аранчини, чтобы потом задушить тебя голыми руками. Но если фамилия у тебя неправильная, вариантов нет.

Коротышка приказал убить их всех, до двадцатого колена, потому что «даже семени их не должно остаться». Он хочет забрать себе все, любой ценой и без компромиссов. А семени под маркой Бушетта немало. Так что Томмазо, младший из семнадцати детей, только принял необходимые меры, чтобы на улице Палермо не нашли очередной труп, изуродованный пулями. Его труп. Не больше и не меньше. Пока его детей похищают, пытают, убивают, сжигают; пока его зятя Джузеппе расстреливают в пиццерии вместе с кузенами Антонио и Орацио, пока приспешники Коротышки убивают его брата Винченцо и племянника Бенни, он, Роберто, – или лучше сказать, Паоло Роберто Феличи, – он в паузе между приемами потягивает кайпиринью в своем доме в Сан-Паулу вместе с третьей женой, Кристиной Де Алмейда Гимарайнш, и тремя детьми. Его окружают политики и бизнесмены, он рулит капиталами и огромными партиями наркотиков.

Шестнадцать его родственников пали под ударами Тото Риины. Шестнадцать. Но он еще жив.

Мазино уверен: если бы Коротышка хоть смутно догадывался, где он находится, на улицах Сан-Паулу появились бы танки и солдаты с базуками. Никто не смог бы его защитить. Но Коротышка не знает, где он. А братья Сальво не оставляют усилий вернуть его в Палермо.

– Meu amor…[48]

Кристина так его зовет каждый раз, когда подходит со спины, как сейчас. Маленькая предосторожность, которую он попросил ее предпринимать. Время в Сан-Паулу течет плавно, дни такие прекрасные, что можно и захмелеть, а человек во хмелю – человек рассеянный. Кристина кладет ему руку на плечо и тоже любуется видом. Томмазо гладит руку третьей жены, потом сжимает ее.

– Завтра папа устраивает вечеринку.

– Опять?

– Маленькую-маленькую, – улыбается она, соединив большой и указательный палец, – для близкого круга.

Улыбка Кристины хорошо бы смотрелась на обложке «Вог». Черты у нее изящные, как у куколки. Только выражение лица иногда напоминает о других, более суровых широтах: когда ее никто – или почти никто – не видит, губы у нее сжимаются и лицо делается строгим, как у жительницы Северной Европы. Но сейчас эти губы на вид сладкие, как шоколадная конфета.

Отец Кристины – адвокат, однако не какой-нибудь заштатный. Работает только с крупными шишками. А значит, не просто получает щедрые гонорары, но и пользуется их уважением. Они с Томмазо курсируют из одной гостиной в другую – когда сами не устраивают ужины и фуршеты на террасе, – и это, особенно вначале, было на руку дону Мазино. Столько желающих вложить средства и получить взамен кусок торта. Эти люди, возможно, в жизни не видели ни грамма порошка, но тот, у кого есть деньги, может перевозить порошок из одного конца света в другой, прекрасно на этом зарабатывая. Они самые настоящие акционеры, всегда при галстуке, иногда даже при галстуке-бабочке.

– Что тебя тревожит? – Кристина притворяется, что оглядывается, потом улыбается. Поблизости никого.

– Меня? Меня ничего не тревожит. – Мазино взмахом руки отметает вопрос жены: что за глупости.

– И все же, – настаивает жена. Она гладит его по волосам и, наклонив голову, прижимается щекой к его густым волосам цвета воронова крыла.

– А Лео где?

– Не уходи от темы. Лео лежит, я спросила его, хочет ли он кофе, он сказал, что нет. Está cansado[49], вы вчера поздно вернулись. А теперь скажи мне: что тебя тревожит?

– Уфф… ну ладно. – Он разводит руками. – Я немного обеспокоен.

– Ну вот видишь? Кто тебя знает лучше меня?

Он ей улыбается.

– Ну так кто? – добивается ответа она.

– Никто.

– Вот именно.

Мазино берет большую, наполовину выкуренную сигару, которая лежит на низком столике справа от шезлонга, раскуривает ее.

– Дома, любимая, – говорит он, выдувая облако густого, едкого дыма, – дома творится сущий ад.

– А ты не можешь все разрулить? Ты всегда все разруливаешь.

– Э… На этот раз нет, minha querida[50]. На этот раз нет.

– Я тебе не верю.

– На этот раз нет, – повторяет он.

– Я могу тебе помочь?

Мазино разражается хохотом и закашливается: дым сигары попал не в то горло. У него блестят глаза, по щекам стекают слезы. Замерев, Кристина сердито смотрит на него.

– Нет, любимая, я не хотел тебя обидеть… Ты фантастическая, – он гладит жену по щеке, – maravilhosa[51], но… Никто не может мне помочь.

– Тогда объясни мне.

Мазино смотрит перед собой. В Сан-Паулу небоскребы растут как грибы, оставляя фавелы далеко внизу. Сан-Паулу – это город, который пытается выдать себя за того, кем не является, он показывает свои небоскребы, кичится ими, пока легионы отверженных отравляют зловонием воздух внизу. Как услышать их отчаянные крики тем, кто живет на верхних этажах? Высокие и стройные новехонькие дома, символ прогресса, заглушают их. Сан-Паулу перекрикивает жалобы собственного народа громкими голосами бетонных стражников, блюстителей приличий: Il Mirante do Vale, высотой сто семьдесят метров, L'Edifício Itália, высотой сто шестьдесят пять метров, L'Altino Arantes, высотой сто шестьдесят один метр. Так город пытается выдать себя за другого. Этим он немного похож на Мазино.

– Знаешь, что в 1943 году в Корлеоне значило быть владельцем участка в три гектара? Это значило, что у тебя кое-что есть. Да, это мало, очень мало, но, по крайней мере, что-то. Это значило, что ты всю жизнь гнул спину в поле, обдирая ноги до крови, солнце жгло тебе лицо… И теперь, когда ты получил эти три гектара земли, твоя семья может поесть досыта раз в день. Мало или нет? Uma coisinha de nada[52]. И все же… и все же это что-то. Я знаю, чего стоит уверенность в том, что раз в день ты сможешь поесть досыта. Даже так: я знаю, что значит, если ты не знаешь, когда в следующий раз сможешь поесть. Я младший из семнадцати детей, мой отец продавал стекло… Мой живот так часто урчал, что я беспокоился, если он не издавал никаких звуков. Мы-то о голоде уже забыли, есть для нас так же естественно, как дышать. Но если бы тебе кто-то сказал, что право дышать еще нужно заработать? Что бы ты почувствовала? Я тебе отвечу: ты бы испугалась. Вот и голод пугает. От него дрожат ноги. А значит, уверенность в том, что раз в день ты наешься досыта, дорого стоит. Очень дорого. Для человека, который вырос на клочке земли в Марабино, в компании мух, которые весь день жужжали ему в уши, и двух дворняжек, еще более тощих, чем Иисус Христос, которые хотя бы – хотя бы они! – могли наесться падали посреди поля, это значит все. Буквально все.

Таким человеком и был Джованни Риина: он гнул спину в поле и тяжким трудом, обливаясь потом, смог накопить на три гектара земли, а часть, пожалуй, и захватил внаглую. Жена и сыновья, Тото, Гаэтано и Франческо, зависели от него. Точно так же, как моя мать и мои братья, только мы-то жили в Палермо, а не в Корлеоне, посреди нигде.

В общем, 11 сентября 1943 года – в Корлеоне этот день все помнят – Джованни Риина нашел в земле американскую бомбу и снаряд. Тото, хоть и коротышка, был самым старшим и самым крепким, а потому при помощи Гаэтано и Франческо погрузил все это на телегу.

Отец отвез телегу, запряженную мулом, до дома, где решил обезвредить американскую бомбу посреди улицы, будто это плевое дело. Порох он взял для винтовки, железо пригодилось бы на ремонт инструментов, их всегда не хватало, и стоили они дорого. А потом он взял снаряд. Все думали, что он пустой, так что он ударил по нему большим камнем, и снаряд взорвался. Говорят, что кишки Джованни находили за дверью дома. Франческо, младший, тоже умер страшной смертью. Лицо и шея Гаэтано были обезображены, осколки вошли ему в ногу. Не спасся даже мул, который вез телегу. Он тоже погиб. Лишь один остался невредимым – Тото. Только видишь, что произошло. Коротышка Тото увидел, как все взорвалось… за сколько? За десятую? Тысячную долю секунды? Все. Отец, брат, мул, возможность досыта наесться раз в день. В двенадцать лет Тото выучил, что в один миг все может взорваться, вот так, бах… и boa noite[53]. А кто получит такой урок так рано… такой человек, как он, скажем, уже с определенными наклонностями… о чем он подумает? Что все может в один миг бабахнуть, а значит, нужно хватать что можешь, а не ждать, не болтать, не терять времени. Смысл учить дипломатии человека, на глазах у которого взорвалась вся его семья?

Но Тото еще и умный. Очень умный. Сначала он стал «собачкой» Микеле Наварры, 'u dutturi. Так его звали, потому что он был доктором. Entende?[54] Деревенский врач был еще и боссом мафии. Тото следовал за ним, как собачка, всегда опустив голову, он и его друзья Бинну Провенцано и Лучанедду, эти пололи сорняки в полях, воровали скот… Это-то всегда и спасало Коротышку: люди из Палермо видели в нем деревенщину, полоумного крестьянина ростом с овцу.

Даже когда он с дружками убил своего «отца», 'u dutturi, даже когда стало ясно, что его деятельность потихоньку выходит за пределы Корлеоне со всеми его фирмами и так далее, в Палермо говорили: «Да ладно, оставьте его в покое, вот когда увидим, что он нам мешает, мы его быстренько остановим». На этом он и играл. Если Коротышке нужно было о чем-то попросить больших шишек, он обращался к ним, como um cachorro, как жалкая дворняжка. Склонив голову, он говорил: «Я прошу не для себя, я прошу для всех наших заключенных товарищей, для их семей, которые должны столько страдать ради „Коза ностры“»… Так что ему давали пару людей из одного округа, еще человека из другого, еще одного из третьего… И даже когда он отошел от дел, когда подался в бега, потому что зарезал чересчур много христиан своими крестьянскими руками, а в тюрьме уже посидел и возвращаться туда не хотел, даже когда он скрывался, семьи из Палермо давали «дяде» Тото людей для защиты. А он… хочешь знать, что он делал? Рассыпался в благодарностях, смиренно склонив голову. Потом так тихонечко подзывал к себе человека из тех людей, которых ему выделили, и говорил: «Слушай, я хочу сделать то и это, однажды я стану боссом, а ты, если будешь со мной, получишь то да се». И так, исподволь, словно змея, настраивая одного против другого, слуг против хозяев, он набирал силу, играя роль коммуниста преступного мира. Но это была только роль! Случалось и так, что он кого-нибудь убивал, не спросив разрешения, по собственному разумению, потому что внутренний голос подсказал ему, что это человек недостойный, а то и просто как-то не так на него посмотрел, а эти, что из Палермо, говорили: «Да бросьте, мы что, с деревенщинами воевать будем? Пусть творят что хотят…» И вот когда он стал достаточно сильным, когда этих деревенщин стало достаточно и люди эти были ему достаточно верны, при деньгах и преисполнены страха перед Коротышкой, тогда-то они и пошли войной на палермцев.

Коротышка Тото, Бинну Провенцано и Лучано Лиджо. Они устроили ад на земле, meu amor. И никто их больше не остановит. Коротышка взорвет всех и вся – мафиози, шпиков, судей… Взорвет, как это случилось с его семьей. Весь мир для него – это пиньята, которую нужно разбить, чтобы получить все деньги.

– И ты не можешь его остановить?

– Ха-ха-ха… Нет, querida, нет. Никто не может, я это и Лео пытаюсь объяснить. И никто не хочет.

– Как это?! Никто не хочет остановить того, кто все это тво…

– Что там?!

– No… não sei…[55]

– Дверь!

Роскошный вестибюль виллы Бушетты кажется театральным фойе: широкая мраморная лестница карабкается вверх, там и сям стоят персонажи в форме, будто в театральных костюмах. Но это не театр. Вовсе нет. Дверь еще распахнута, одна из петель сорвана, с улицы бьет ослепительный солнечный свет. Виллу окружают агенты, человек сорок. Невероятно: как они сюда подобрались без малейшего шума?

– Бускетта Томмазо, предъявите документы. Настоящие. Не будем терять времени.

– Я вам уже сказал, меня зовут Паоло Роберто Феличи, и мои документы у вас в руках, здесь какая-то ошибка.

– Никаких ошибок, синьор Бускетта, вот ордер на обыск…

Кристина прижимает к себе двоих детей, мальчика и девочку, которые с ужасом смотрят на мать. Они не понимают, что происходит. Не имеют об этом ни малейшего представления. Она рассеянно гладит детей по волосам, пристально глядя на Мазино и агентов полиции. Вдруг о чем-то вспоминает, и на ее лице отображается ужас. Она делает полшага, потом останавливается.

Лео.

Он наверняка еще спит в своей комнате. Или нет. Он, конечно, проснулся от грохота, когда выбивали дверь, и теперь… Где же он теперь?

– Синьора нас сопроводит или мы сами пройдем?

– Никаких проблем, – говорит Кристина. От ее улыбки не осталось и следа. Теперь лицо у нее жесткое и угловатое. – Я вас провожу, про…

– Capitão, aqui![56] – раздается крик из глубины дома. Чего капитан еще не сказал синьорам Бушетта, так это того, что обыск на вилле начался пару минут назад.

– Aqui!

Агенты бросаются к мраморной лестнице. На верхней площадке полицейский приставил ствол своего автомата к спине мужчины, тот замер с поднятыми руками.

– А это кто? – спрашивает капитан.

– Бадаламенти Леонардо, – совершенно спокойно отвечает мужчина, – для друзей Лео. Для вас Леонардо.

Из-под полурасстегнутой гавайской рубашки проглядывает волосатая грудь, белые бермуды мятые, на ногах вьетнамки. Он, похоже, только что проснулся.

Капитан внимательно на него смотрит. Размышляет. Такого он не ожидал.

– Синьор Бускетта, – говорит он, повернувшись к Мазино и качая головой. – Ай-ай-ай, синьор Бускетта, придется вам пройти с нами…

– Бушетта, блядь! Бушетта! Вы можете произнести Бу-шет-та? Бушетта, не Бускетта!

Дон Мазино чувствует облегчение, выходя из виллы в наручниках, оставляя за спиной выбитую дверь.

Могло быть и хуже. Куда хуже.

Мог и Коротышка прийти.

Но нет. Это только очередной бессмысленный арест.