Чего Рокко не сказал никому, так это того, что он давно уже испытывал страх. Конечно, страх этот не сковывал его, но всегда был при нем. Никто бы никогда не рискнул связать слово «страх» с этим большим, крепким, как дуб, мужчиной. После того как расстреляли генерала далла Кьезу, префекта Палермо, Рокко знал, что и его ничто не спасет. Уже было ясно, что дамбы взорваны, что на спине у праведных нарисованы черные кресты, а отбросы общества, истекающие слюной, тупиковое звено человеческой эволюции, поднимают автоматы к небу и поют оды продажным судьям, которые их оправдывают, полицейским, которые в нужный момент отворачиваются, политикам, которые дают им договоры подряда и разгуливают с ними под ручку. Где находится ад, Рокко Кинничи знал точно. После далла Кьезы к праотцам отправился друг и коллега Рокко, Джанджакомо Чаччо Монтальто. Он успел попросить о переводе во Флоренцию, где надеялся выдохнуть и наконец-то начать работать так, как он хотел, тут-то его и убили, словно бродячую собаку, перед дверью дома, выстрелами из винтовки «Люгер» и двух пистолетов. Наемные убийцы расстреляли его в час тридцать ночи. Но только в шесть тридцать утра бездыханное тело нашел пастух. Соседи хоть и слышали выстрелы, позже сказали, что они думали, будто это браконьеры.

Каждый покойник – новый штамп в деле о ликвидации Рокко Кинничи и всех ему подобных.

Вокруг открытое пространство. Укрыться негде. Если корлеонцы захотят, они прислонят лестницу к собору Монреале[44], поднимутся до самого рая и расстреляют Бога. Если Риина пожелает, он разнесет небесный свод пушечным ядром. Если так будет угодно Лиджо, он разожжет огонь в чашах со святой водой.

Чего Рокко не сказал никому, так это того, что его напугали ночные звонки шепотом. И открытка, которую он получил: «Блажен тот, кто сотворит тебе зло, блажен тот, кто будет плохо говорить о тебе, блажен тот, кто тебя уничтожит…» – и так далее, с перечислением всех семи блаженств. Эта открытка его тоже напугала. Потому что дело не в том, кто боится, а кто нет, но в том, кто несет на себе груз собственных страхов, а кто предпочитает переваливать их на других. Сколько раз Рокко, как щитом, прикрывался профессиональной тайной, чтобы не рассказывать своим близким, какую форму принимают его страхи, какие у них лица, имена и фамилии. Сколько трупов они оставили за собой.

Сколько раз Рокко говорил, что устал, сколько раз он пренебрегал любимыми розами или откладывал поездки за город, чтобы забаррикадироваться дома, один на один со своими бумагами. Но никому он не сказал о том, что он – ходячая мишень, что даже спятивший страховой агент не оформил бы ему полис, просто рассмеялся бы ему в лицо. «Пусть меня сопровождает эскорт, – сказал как-то Рокко в интервью, – я знаю, что меня могут поразить в любой момент. Я надеюсь лишь на то, что если это случится, то полицейские из моего эскорта не пострадают».

Чего Рокко не сказал никому, так это того, что он теперь прощается со всеми в подъезде, а не перед дверью, потому что боится, что вместе с ним убьют кого-нибудь еще. Он хотел оказаться один перед гневом мафиози. Искупить свою вину, отбыть наказание. В конечном счете в этом ему очень помогло государство, убрав пункт охраны, который незадолго до этого установили под его окнами. Своевременность – хорошо укоренившаяся добродетель в некоторых итальянских учреждениях. По воскресеньям Рокко, закрывшись в кухне, продолжал готовить ригатони от Кинничи, а в голове его роились мрачные мысли.

Чего Рокко не сказал никому, так это того, что на следующий день после свадьбы его дочери Катерины в подъезде дома крутился мужчина из семьи Мадония – одной из вовлеченных в процесс против «Греко Микеле + 161», открытый в прошлом году. Когда консьерж спросил, что ему надо, человек молча исчез. Катерина ничего об этом не узнала. Ее свадебное платье было слишком красивым, ее счастье – слишком важным.

Чего Рокко не сказал никому, так это того, что если бы у него была другая жизнь, он бы все сделал так же. А может, и больше, если бы смог. Если бы только он мог посадить еще одного из этих мерзавцев. Если бы только он мог конфисковать еще один килограмм этой отравы. Пусть бы еще один грамм. Может, это кого-нибудь спасло бы. Дочь соседей или кого-то еще. Но молодые теперь, когда Рокко больше нет, продолжают умирать с иглой в руке. Килограммы героина продолжают стекаться в Палермо, часть остается здесь, часть отправляется в Соединенные Штаты. Деньги текут рекой, растут новые дома, новые автомобили носятся по улицам, словно на параде дорогого убожества, люксовые часы украшают запястья боссов Христианско-демократической партии. Политики продолжают устраивать банкеты, а инженеры – строить. Кажется, ничего не поменялось. Но Рокко заронил семя. «В этом году их тринадцать, – сказал он на конференции, имея в виду молодых людей, умерших от передозировки. – О тринадцати нам известно, но что же ребята, которых из жалости регистрируют как умерших от гепатита, умерших по другим причинам, но которые, как мы знаем, тоже жертвы наркотиков? А за смерть этих молодых людей мы все не несем ответственности? Ну вот тут я должен сказать: я на самом деле чувствую себя ответственным за эти смерти».

Ну ладно, он заронил семя, ну ладно, он показал пример храбрости и всего такого. Но кто же теперь польет его прекрасные розы?