– Зачем нам к Спинозе? – спрашивает Алиса устало.

Ей грустно. Та попытка и провал ее вымотали.

– Потому что это пойдет тебе на пользу! – отвечает Фея. – Его философия – лучшее средство от печали. Вот увидишь…

Появляется карета, запряженная четверкой лошадей. Фея предусмотрела все. Алиса пробирается на узкую скамью, Кенгуру садится рядом, Мыши жмутся напротив, в оставшемся от Феи уголке. Дорога плоская, ровная, почти без поворотов. Алиса засыпает.

– Средство от печали… Фея, это все, что я запомнила! – говорит она, открывая глаза.

– Что ж, – смеется Фея, – уже неплохо для начала.

Она объясняет, что, по Спинозе, от печали мы чахнем, ссыхаемся. Она нас принижает, сковывает возможности действовать. И наоборот, от радости мы растем, возвышаемся. В печали мы существуем меньше. В радости – больше. Сознание – вот в чем ключ. Спиноза выстраивает цельную философию – систему, которая охватывает все и все объясняет: Бога, природу, добро и зло, любовь и ненависть, свободу и рабство и, конечно же, радость и печаль. Он в каком-то смысле вырабатывает единую науку о действительности, которая одинаково хорошо описывает божественную и природную реальность, а также телесную и психическую.

Алиса все еще не понимает, как это должно пойти ей на пользу. Она думает, что такой все обобщающий проект вполне в духе века наук, математики и разума. Но как в него вдруг затесалась радость?

– Как бы ты определила печаль? – спрашивает ее Фея.

– Это когда тебе плохо, – отвечает Алиса.

– Да, но что именно мы испытываем?

– Что все не так, чего-то не хватает, мир какой-то неправильный и мерзкий…

– Возражение! Серьезное возражение от Спинозы! – перебивает Фея. – На самом деле представлению о том, что мир несовершенен и устроен плохо, он противопоставляет идею реальности, где ни в чем нет недостатка.

– Объясни!

– Ключевая фраза Спинозы: “Под реальностью и совершенством я разумею одно и то же”[21]. Реальность совершенна, в любой миг. Она полна, осуществлена полностью. И если мы поймем ее по-настоящему, увидим такой, какая она есть, то осознаем, что по-другому быть не может. Каждая часть проистекает из другой части, без зазоров, без малейших разрывов и изъянов. Все сцеплено. И лишь в силу невежества нам кажется, будто действительность может быть другой, что она неудачная, уродливая, несправедливая, неполная… Мы ищем смыслы, тайные замыслы, строим толкования и суждения, которые печалят нас или пугают. Но эти бессодержательные идеи образуются лишь оттого, что мы не понимаем. Не зная, как устроена действительность, мы громоздим бредовые объяснения, выносим ложные оценки, тревожимся и сетуем… понапрасну!

Алиса не все уловила, но чувствует, что это важно. Ей бы хотелось взглянуть на такого странного мыслителя. Похоже, он живет скромно, в маленьком доме и отказывается преподавать. Чем он зарабатывает на жизнь?

– Полирует линзы для телескопов и микроскопов, – отвечает Кенгуру. – Это ручной труд, требующий немалой точности и научных познаний. Такое ремесло позволяет ему вести переписку с крупными современными учеными, а главное – обеспечивает его уму свободу в философствовании.

– Он для того и выбрал такую профессию? – спрашивает Алиса.

– Это долгая история… – отвечает Ведока.

И он рассказывает Алисе, почему внешне мирная жизнь Спинозы внутри полна перипетий. Он родился в Амстердаме, в семье еврейских торговцев, прибывших из Португалии. Они бежали оттуда из-за гонений и укрылись в Нидерландах, где царила веротерпимость и образовалась влиятельная еврейская община.

– Ум и одаренность юного Баруха проявились рано. В еврейской школе он лучший ученик по ивриту, толкованию текстов, знанию Торы. Учителя видят в нем будущего раввина, семья рассчитывает, что он переймет и разовьет отцовскую торговую компанию. Но все случится иначе.

Спиноза появляется в кругах, где бродят бунтарские идеи, новые веяния, оспаривающие принятые религиозные и философские убеждения. Он отдаляется от синагоги и раввинов. Те предлагают ему множество компромиссов, чтобы он смог остаться в общине. Но Спиноза всякий раз отказывается. Он дорожит свободой мысли и высказываний. Его воззрения признаются несовместимыми с иудаизмом, и он торжественно изгоняется, с суровыми санкциями.

Отныне никому из евреев не позволяется заговаривать с ним и даже приближаться к нему. Что, в свою очередь, лишает его возможности работать. Тогда юноша подумывает о карьере живописца, потому что неплохо рисует. Но это слишком ненадежное ремесло. В итоге он выберет шлифовку стекол и философию.

В домике, куда мы сейчас прибудем, он уже пишет свой основной труд, “Этику”, работать над которой будет всю жизнь. Опубликуют ее лишь после его смерти.

Этот человек разбудил в Алисе любопытство. Писать всю жизнь одну книгу, в одиночестве, так ее и не издав! Ей интересно, что же в ней такое. Кенгуру с радостью и гордостью принимается за доклад:

– Это уникальный для Страны Идей текст. Спиноза начинает писать его в духе геометров, выводя основные понятия, аксиомы, доказательства. Поначалу это сбивает с толку, потому что он обращается с любовью и ненавистью, радостью и грустью, как если бы это были треугольники и их свойства. На самом деле цель этого трактата – пролить свет на вопрос “Как жить?”. Он только об этом и пишет – по-своему, разумеется. Само заглавие на это указывает: этика – это способ жить, подход к поступкам. На древнегреческом “этос” означало “нрав, поведение”. Например, этос птиц в том, чтобы строить гнезда. Людям же, чьи действия не продиктованы жесткими инстинктами, приходится выбирать верное поведение самим. Но по каким критериям? Каким правилам? Замысел Спинозы в том, чтобы понять, как устроена вся действительность в совокупности – вещи, тела, мысли – и определить, как нам в ней действовать.

– Приехали! – кричит Фея.

* * *

Дом стоит на опушке, в стороне от деревни, и он совсем крохотный. Рядом с кухней располагается мастерская, где Спиноза шлифует стекла. Это тесная комнатушка, которую почти целиком занимает верстак, увешанный тонким инструментом. Дальше идет такая же узкая каморка, где он пишет, внутри стол и несколько книжных полок. Обстановка скудная, но в безупречном порядке. Спит Спиноза в мансарде наверху.

Войдя, Алиса сразу же улавливает стойкий запах капусты. На огне варится суп. Философ пока в мастерской. Одежда на нем черная, местами припорошенная белой стекольной пылью. Услышав Алисины шаги, он поднимает голову. У него бездонные черные глаза, смуглое лицо, длинные волосы. Похоже, он не удивлен появлением посетительницы.

– Чем могу служить? – осведомляется он, отряхивая рукав.

– Надеюсь, я вам не помешала. Я пришла из-за ваших идей. Я пытаюсь понять, как мне жить, как распоряжаться свободой, и мне сказали, что вы можете в этом помочь…

Спиноза внимательно смотрит на Алису. Он как будто раздумывает, не шутка ли это. Мелькнувшая улыбка сменяется серьезностью. Он встает и жестом приглашает Алису пройти в комнату, где пишет. Места в ней так мало, что ей приходится усесться на маленький деревянный табурет сбоку от стола.

– Если я не ослышался, – уточняет философ, – вы сказали: “Я пытаюсь понять, как мне жить, как распоряжаться свободой…” Или нет?

– Все верно!

– И для вас это не разные вопросы? Иными словами, вы имели в виду: “Я пытаюсь понять, как жить, то есть как распоряжаться свободой”?

– Именно так.

– Этого я и боялся… Думаю, я могу вам помочь, хоть мой ответ и может показаться вам грубым. Он прост: чтобы жить, избавьтесь для начала от вашей идеи свободы! Вижу, что вы находите это странным. Позвольте, я уточню. Чтобы по-настоящему что-то понять, нужно понять его причины. Когда вам чего-нибудь хочется, когда вы делаете выбор, вы не знаете настоящих причин, которые заставляют вас выбирать, как и тех, что побуждают вас желать того, а не другого. Однако ничто не происходит беспричинно. Все предопределено. Совершенно свободного выбора не существует в принципе. Это лишь иллюзия, морок, химера. Если бы причиной ваших решений действительно была ваша свобода, то ей пришлось бы… быть причиной самой себе! А это невозможно. За вашими выборами и решениями стоят причины органической, нравственной, политической природы… но вам неизвестны определяющие вас причины, и из-за этого неведения вы думаете, будто свободны! Представьте пьяного, который рассказывает все секреты, о которых хотел бы молчать. Говорить его побуждает спиртное, но он не осознает этого, и ему кажется, что он делится секретами по собственному, свободному желанию. Или представьте дитя, которое хочет материнского молока. Желает этого, безусловно, его тело, но дитя не знает о том и потому может вообразить, что пить молоко – это его выбор, результат его свободы. Свободы нет ни в чем, но мы считаем себя свободными! Из этого проистекает множество недопониманий, отчего весь мир, так сказать, вывернут наизнанку. Считая себя свободной, вы думаете, будто в ответе, будто виноваты в том, что поступили именно так, вы морально судите свои и чужие действия, заключаете, что на одних вина, а другие невинны… но все это ошибка! Чтобы жить, первое, что нужно сделать, – выпутаться из сетей таких заблуждений. Пока что это самое большее – и лучшее, – что я могу вам ответить. А меня ждет работа. И прошу извинить меня, если это прозвучало грубо.

* * *

Когда Алиса выходит после разговора, вопросов у нее больше, чем ответов. Мы не свободны? И ничего не решаем? Добро и зло иллюзорны? Чем больше она думает об этом, шагая прочь от дома философа, тем меньше понимает.

Кенгуру чувствует, что она озадачена и даже немного потеряна. Он был к этому готов.

– Не требуется ли вашему величеству помощь? – спрашивает он, открывая ей дверцу кареты.

– Очень даже! Никак не могу понять его концепцию…

– Неудивительно, моя повелительница, ведь она – одна из самых тонких и, возможно, самых необычных во всей философии…

– Так объясни же, повелитель карточек!

Ведока тронут тем, как Алиса его назвала. Он немного жеманничает, уточняет, что изложит лишь самую суть, и устраивается на скамье с конспектами в руках. К счастью, дорога почти без колдобин, а лошади смирные.

– Чтобы все стало на свои места, надо начать с ключевой для его философии идеи, которая все представляет в новом свете. Она заключена в трех латинских словах.

– Почему латинских?

– Спиноза пишет свою “Этику” на латыни, в то время это международный язык ученых. Вот те три слова: Deus sive Natura, или “Бог, то есть Природа”. Спиноза отождествляет одно с другим. Природа и Бог – синонимы. Он порывает с предыдущими традициями, в которых Бог всегда понимался как чистый дух, отдельный от мира. С идеей Бога-вселенной, которую разрабатывает Спиноза, Бог становится материальным, физическим, космическим. Все – в Боге: и галактики, и вон то поле тюльпанов справа, и тянущие карету лошади, и наши собственные тела, мысли, как тела и мысли всех людей, с начала времен…

Необычность этой концепции в том, что ее можно прочесть двояко. Можно думать, что он пишет это в пику религиозным представлениям о Боге, как своего рода нападку на Его могущество, на духовную сущность. Но возможен и другой взгляд, потому что “оприродить” Бога – это одновременно обожествить Природу. Материальное уже не заслуживает презрения. В каждой травинке, в самой скромной вещице – бесконечность.

– А что свобода? – спрашивает Алиса. – Как она связана с тем “Богом-Природой”?

Чтобы сосредоточиться, Кенгуру закрывает глаза.

– Обычно мир физический и мир духовный противопоставляют. В физическом все складывается несвободно, без воли и намерений: вода в океане испаряется под действием солнца, образуются облака, потом идет дождь. Вода не принимает решение испариться, облака не выбирают возникнуть, дождь не имеет цели пролиться. В духовном же мире, как считается, все иначе: человек якобы обладает свободой воли, имеет намерения, выстраивает планы, и Бог делает то же самое. Если же Бог равен Природе, то такая схема перестает работать. И нужно сделать соответствующие выводы. Нужно допустить, что свободная воля – выдумка. У Бога-Природы нет свободной воли, вообще никакой воли нет! А значит, и у человека тоже, раз он лишь часть этого целого. По сути, согласно Спинозе, все, что касается нашего духа и чувств, происходит с такой же неотвратимостью, как в случае облаков с дождем. Понимаешь, что из этого следует?

Какое-то время Алиса размышляет. Наконец она находит ответ:

– Никто не винит дождь за то, что он идет…

– Верно! – подхватывает Кенгуру. – Горжусь тобой! Если каждое событие – следствие внешней причины, а не намерений и воли, значит, моральные суждения беспочвенны. Дождь может все размыть, бури – побить урожай и принести наводнения, но никто не считает их виновными. Если действия людей настолько же обусловлены, то обвинять или восхвалять их глупо.

Алиса хорошо понимает логику, но вывод ужасает. Преступник, который убивает и грабит, не должен отвечать за свои поступки? Его не надо обвинять ни с точки зрения морали, ни в суде? Что тогда станет с правосудием? А с моралью?

– У Спинозы есть на это ответ! – говорит Кенгуру. – Никто не обвиняет бурю, но все защищаются от ее разорений. Преступник не виновнее тучи, однако и от него можно защищаться: посадить его в тюрьму, чтобы он не мог больше навредить. Иными словами, от морали толку нет, хвала и хула бессмысленны, но суды полезны, и тюрьмы с наказаниями могут остаться.

– Тогда получается, что нет ни добра, ни зла, ни справедливости, ни беззакония, ни прекрасного, ни ужасного?

– Они есть, но только у нас в голове и в силу ошибки, если я могу ответить за Спинозу. Все эти ложные идеи с неизбежностью порождаются нашим незнанием действительности. А с развитием знаний они развеиваются.

– И что это меняет?

– Все и ничего. Плоскость событий не затрагивается, однако нашу жизнь это меняет целиком. Представь, к примеру, двух смертельно больных людей. Их обоих скоро не будет. Но один говорит себе, что этой болезнью Бог наказывает его за плохие поступки. Он испытывает вину, взывает о прощении, без конца молится, чтобы Бог его исцелил. Другой знает, что в его организме механическим образом развилась патология, с которой он ничего не может сделать, и никто – ни он, ни другие – не в ответе за его судьбу. Первый больной мучается, боится, он несчастен. А второй спокоен и сохраняет ясный ум. Перенеси это сравнение на прочие обстоятельства человеческой жизни, и ты получишь общее представление о философии Спинозы.

Алиса начинает улавливать, чем необычна его система взглядов.

– Вообще, – говорит она, – все уже предначертано!

– Нет, не совсем. Если так думать, ты допустишь распространенную ошибку. Спинозовский детерминизм и правда часто путают с фатализмом. Однако это очень разные идеи. В фатализме существует божественная воля, которая изначально решила, как будет развиваться мир и что случится в жизни каждого. При детерминизме никто ничего свободно не решает, даже сам Бог-Природа. Он не определяет, что проистечет из его “вечной, бесконечной субстанции”, как это называет Спиноза, – так же треугольник не выбирает собственные свойства.

– Никто ничего не решает?

– Да. Каждый думает, что решает, из-за чувств и желаний, не понимая, откуда они происходят. Вот почему единственный способ уйти от этого морока – иметь точные знания о действительности. Спиноза пытается анализировать устройство наших чувств, как если бы это были “точки, линии и фигуры”. Иными словами, он изобретает научную психологию как дисциплину, воспринимая любовь, ненависть, радость, грусть и прочие эмоции как естественные процессы, подчиненные точным и формализуемым законам, не зависящим от нашей воли.

Рассматривая таким образом владеющие нами аффекты и изучая их, можно перестать испытывать их пассивно. И здесь, как ни парадоксально, ниспровергнутая Спинозой свобода возвращается. Потому что знание освобождает. Оно позволяет жить в полном принятии действительности. Или, иначе, в радости. Эта радость никак не связана с прыжками до потолка, криками и визгом. Такая серьезная, совершенная радость – в блаженстве мыслить мир и себя и желать жизнь, осознавая ее красоту.

Какое-то время Алиса едет молча. Она усиленно думает. И впервые чувствует себя спокойно, умиротворенно.

“Это и значит – быть счастливой?” – размышляет она.